Микита вернулась из города со свертком журналов и пачкой книг; братишки и даже мать так и замерли от удивления при виде девушки. Хуанчо, Виктуку и Эванчу с жадным любопытством набросились на журналы, вновь и вновь перелистывая одну страницу за другой. Они не могли досыта наглядеться на диковинные картинки. Перед ними мелькали пышущие здоровьем дети, жизнерадостные юноши и девушки, крестьяне, всем своим видом выражавшие довольство и уверенность в будущем, женщины, которые, казалось, никогда не знали слез. Мальчуганы, разглядывая журналы, даже не пытались прочесть, что в них написано; они уже два года, как ходят в школу, но чтение им не дается: попробуешь прочесть вслух — и еще, чего доброго, осрамишься. Старшая сестра, напротив, охотно читала заголовки, напечатанные крупными буквами: «Советский Союз», «Народный Китай», «Венгрия», «Болгария». Она даже могла объяснить, что это за страны. Там нет ни богачей, ни бедняков, там народ не знает нищеты и безработицы, земля принадлежит крестьянам, все умеют читать, вся молодежь, все дети учатся. Микита отлично понимала прочитанное. Недаром же она училась у Шахтера, хотя и не так долго.

Стоило ей назвать Шахтера, и на память приходили все события в больнице, где она научилась читать, писать и узнала много других вещей. Девушка положительно преображалась, рассказывая, как однажды Тули подхватил ее и принялся с ней отплясывать, даром что она хромала, а потом вдруг бросил ее к Шахтеру, лежавшему на кровати. Как-то, слушая в десятый раз один и тот же рассказ, Хуанчо разозлился:

— Дался тебе этот Шахтер. Он у меня уже вон где застрял,— и мальчишка провел рукой по горлу.

— Ты только о нем и говоришь,— подхватил Виктуку.— Шахтер сделал то, Шахтер сделал это.

— А о ком же мне еще говорить? Разве найдется человек лучше его?

— Конечно,— решительным тоном заявил Виктуку, меж тем как Хуанчо задумался.— Наш отец.

Разговор детей случайно услышала мать. Только этого не хватало! Цыпленок едва-едва вылупился из яйца. Слыханное ли дело, девчонка в этом возрасте уже о мужчинах болтает. Но вслух Фортуна ничего не сказала, отложив неприятное объяснение до следующего дня.

Наутро, когда мальчуганы убежали в школу, а Микита собиралась гнать овец на пастбище, мать позвала ее на кухню и, усадив перед собой, сказала:

— Я слышу, дочка, ты частенько говоришь о Шахтере.

Лицо Микиты вспыхнуло багрянцем, глаза потупились.

— Почему ты так много говоришь о нем?

Микита, не зная, что сказать, еще пуще покраснела.

— Ну, отвечай, почему? Что же ты молчишь?

Девушка сообразила, что дольше молчать не годится. Надо что-то сказать.

— Я, мама,— пробормотала она еле слышно,— я часто о нем думаю.

— Как? Что за ерунду ты болтаешь, соплячка?

— Я стараюсь не думать о нем, но ничего не выходит. С каждым днем я все больше и больше о нем думаю, мама.

— Да ты понимаешь, что мелешь? Ведь ты еще совсем ребенок!

— Я говорю то, что на самом деле чувствую. А кроме того, я...

— Ты что, смеешься? Уж не влюбилась ли ты в него?

— Да, мама, и ничего не могу с собой поделать!

В горле у Фортуны вдруг пересохло; глаза ее метали искры, грудь от волнения вздымалась, словно в предчувствии неотвратимой беды.

— И ты вообразила, что он может тебя полюбить? Пойми, ведь ты ему не пара. Ну станет ли умный, образованный человек обращать внимание на такую простушку, как ты? Право, девчонка спятила.

— Томас меня любит не меньше, чем я его. Если бы ты только знала, как он меня любит! Если б ты видела...— «как он меня целует», собиралась сказать девушка, но мать оборвала ее.

— Бесстыдница! Не желаю тебя слушать! Убирайся!

После этого тягостного объяснения с дочерью раздосадованная Фортуна поспешила на базар. Когда она под вечер вернулась домой, Туми уже поджидал ее. Он пришел раньше обычного, вместе с другими членами делегации. Лицо жены в этот день было на редкость сумрачно, глаза заплаканы.

— Ты плакала, Фортуна? Какая-нибудь неудача?

— Напротив, все вышло удачнее, чем я ожидала.

— А глаза заплаканы.

— Нет, Туми. Просто сегодня очень ветрено. Ты мне лучше расскажи о деле. Как все вышло? Удалось вам встретиться с президентом?

Легкая тень набежала на лицо Туми — так иной раз облачко на миг затуманивает солнечный свет.

— Все в порядке, жена. Мы поговорили с президентом и вышли из дворца с кучей обещаний.

На этом разговор закончился; Фортуна не стала больше расспрашивать мужа, так как Микита внесла чугунок с ужином, а ребятишки пригнали стадо и расшумелись.

Крестьяне, с волнением ожидавшие своих делегатов, горели нетерпением поскорее узнать о результатах; было решено собраться наутро, чтобы все разом услышали, как обстоят дела.

Собрание началось тихо-мирно, но затем приняло неожиданный оборот. Люди с живым интересом и одобрением слушали отчет Туми вплоть до рассказа о том, что им так и не удалось получить у министра обещанный приказ. Здесь долготерпению наступил конец, казалось, оно вот-вот лопнет, как туго натянутая струна. Весть о борьбе крестьян из Потоси и гибели Кавиньи накалила атмосферу до предела. Раздались негодующие крики.

— Вот он, президент, наш родной отец! — с яростью бросил один.

— Замечательный президент! — подхватил другой.— Сегодня дает, назавтра отнимает.

— Наговорил с три короба, а потом на попятный. Чистое издевательство над бедняками!

Покрывая общий гул, раздался громкий возглас:

— Неужто мы дадим поступить с нами, как с потосинцами?

— Никогда-а-а! — загремело в толпе.

— Неужто потерпим, чтоб вернулся Кастильехо?

— Никогда-а-а!

В воздухе, как выстрел, грянуло:

— Сжечь усадьбу!

В тот день крестьяне собрались не в большом доме, а на деревенской площади. Руководителям союза не удалось удержать толпу, которая потоком хлынула через поле к усадьбе. Они только успели кинуться вперед и обратиться с призывом к наиболее благоразумным; по счастью, таких оказалось немало, и в конце концов беду предотвратили.

Дом не был сожжен; но после полудня двери в хижинах руководителей не закрывались. Все были готовы своей кровью защищать не только урожай, но и целиком поместье. Кто-то подал мысль, что хорошо бы заняться военным обучением, ведь почти никто не умеет обращаться с оружием, а, видать, скоро дойдет и до этого. Другие твердили, что надо бы укрепить связь со всеми союзами долины, заручиться их поддержкой и начать борьбу против тех, кто пытается вернуться вспять и лишить крестьян их законных прав.