Перед вечером Федор решил проведать Клашу, жену покойного брата. Она жила за пристанью, на другом краю станицы, в домике, который Прохор построил перед самой войной. После смерти Прохора у Клаши осталось двое детей: сын Андрюшка — ему уже шел десятый год — и дочка Феня, которую Федор никогда не видел.

Достав из чемодана сверток с бисквитами и отрез синего кашемира, приготовленный Клаше на платье, Федор завернул все это в газету, надел фуражку и, сказав матери, что вернется к ужину, ушел.

Клаши дома не оказалось. Она еще не вернулась с поля, а у калитки сидел один Андрюшка, но не такой маленький, каким он снился Федору в первую ночь приезда, а гораздо более взрослый, вытянувшийся, с карими отцовскими глазами и веснушчатым носом.

Андрюшка сидел прямо на дороге, пошевеливая босой ногой теплую пыль и с любопытством поглядывая на приближающегося Федора.

— Здорово, казак! — сказал ему Федор.

— Доброго здоровья! — степенно ответил Андрюшка.

Федор подошел ближе:

— Мамка дома?

Не сводя глаз с погон и пояса Федора, Андрюшка пробормотал:

— Мамки нема. Они с бригадою рожь косят на Песках.

— Когда ж она придет?

— На заходе солнца обещалась прийти.

— Ну, а меня, Андрей Прохорович, ты признаешь? — дрогнувшим голосом спросил Федор.— Приглядись, может, мы с тобой немного знакомы были?

Андрюшка поднялся, бледнея. Губы его дрожали.

— Не, не,— испугался Федор,— я не папка. Ты, сынок, того... держи глаза на сухом месте... Я папкин брат, вместе с ним воевали, с твоим папкой...

— Так вы — дядя Федя?! — закричал Андрюшка.— А мы посылку от вас получили.

— Да? Ну что ж, веди меня в хату, поглядим, как вы живете.

Федор поднялся вслед за мальчиком на крыльцо, вошел в комнату; и, несмотря на то, что ставни были закрыты и со двора на глиняный пол падала только узкая полоска света, он увидел, что тут почти ничего не изменилось: та же окрашенная голубой краской кровать стояла у стены, тот же шкафчик с посудой темнел в углу, и у печки стояли те же ухваты, и даже старенькая централка и патронташ Прохора так же висели над кроватью. Взглянув на заржавленные, но смазанные керосином ружейные стволы, Федор понял, что Клаша где-то прятала ружье от немцев, чтоб сохранить его до возвращения мужа.

Сидя у стола, Федор перебирал в принесенной Андрюшкой «папкиной коробке» потемневшие медали, пуговицы, огрызки карандашей, накрученные на винтовочный патрон нитки, сложенные треугольником письма, и в его памяти воскресало все, что было пережито с братом: работа в поле, яркие костры в ночном, купание в Дону, горячие споры, песни и чтение книг в комсомольской ячейке, свадьба Прохора, постройка того самого, теперь уже осиротевшего дома, в котором сидел Федор.

Уже давно притих Андрюшка, приткнувшись за спиной Федора и вдыхая солоноватый запах его пропитанной потом гимнастерки, уже стал исчезать с глиняного пола предзакатный солнечный луч, а Федор все сидел, подперев щеку тяжелой рукой.

«Нет, батя,— вдруг подумал он.— Так не пойдет, батя. Ты топчешь в землю все, что выкохал брат. Ты хочешь заплевать это... Не выйдет, батя...»

В таком состоянии его застала Клаша. Она вошла тихо, босоногая, почти такая же, какой ее знал Федор, чуть полнеющая, спокойная женщина с выбившимися из-под платка светлыми волосами. Вместе с Клашей пришла и ее дочь, маленькая девчонка в полинялом красном платьице.

Увидев Федора, Клаша подошла к нему, всхлипнула и прижалась к его груди.

Они долго говорили о всяких пустяках, не упоминая о том, что их волновало больше всего,— о смерти Прохора. Федор отдал детям бисквиты, и они, изредка поглядывая на взрослых, молча сидели на лавке, угощая друг друга вкусными гостинцами.

Когда Федор протянул Клаше отрез кашемира, она зарделась от смущения, нерешительно отодвинула материю и вздохнула:

— Теперь мне это ни к чему, Федя. Я уже свое отходила.

— Как — отходила! — воскликнул Федор.— Ты, чай, не старуха. Гляди, найдешь себе человека по сердцу и пойдет у тебя новая жизнь.

Клаша невесело улыбнулась, и было в этой улыбке то непогасшее женское чувство, которое всегда привлекает так же, как привлекает еще вовсю цветущий, но уже чуть тронутый осенними заморозками цветок белой астры, затерявшейся среди заросшего бурьяном отцветшего сада.

— Нет, Федя, новой жизни уже не начнешь,— сказала она,— такого человека, как Прохор, я не найду, а ежели бы и нашелся такой, то он не будет отцом моим детям, и все в нем покажется мне не таким, как надо.— Она помолчала, ласково поглаживая пальцами материю, и добавила, робко взглянув на гостя: — А потом, где ты его найдешь, такого человека?

— Давно начали рожь убирать? — перебил Федор.

— Вчерась на Песках косили...

Они поговорили о косовице, о том, кто как работает, потом Федор, взяв со стола фуражку и давая этим понять, что собирается уходить, спросил осторожно:

— Ты до стариков наших заходишь?

— Почти что не захожу: времени нет,— сказала Клаша, потупив глаза,— да и что я для них без Проши? Отрезанный ломоть.

— А отец с матерью проведывают тебя?

— Мать заходила, кажись, раза два, а батя ни разу не были. Они последнее время почти что никуда с дому не выходят...

Надев фуражку, Федор пошел к двери, но у самого порога повернулся и поиграл дверной клямкой:

— У тебя, Клаша, какая площадь в усадьбе?

— Десять соток.

— А как же так получилось, что старикам прирезали за Прохора лишнюю норму, а ты без огорода осталась?

Клаша испуганно посмотрела на сумрачно сдвинутые брови Федора:

— Это батя договаривались в колхозном правлении, а потом встрели меня в бригаде и зачали доказывать, что так будет по правде, потому что я, дескать, пенсию за Прохора получаю, а им надо Паню замуж выдавать и все такое...

— Угу,— промычал Федор, пряча злость,— значит, говоришь, по правде? Добрая правда!

Он попрощался с Клашей и с детьми и сказал, что завтра придет в бригаду, посмотреть, как идет уборка.

Когда он пришел домой, было почти темно. Отец, сидя на крыльце, ладил с помощью Костика рыболовные снасти, мать возилась в летней кухне. Пани еще не было. Федор присел рядом с отцом. Покрытый копотью фонарь скупо освещал темные руки старика, привязывающего крючки к длинным, сплетенным из ниток шнурам. Тимофей Степанович работал уверенно, не очень быстро, но так, что каждое его движение было рассчитано: он, почти незаметно шевеля толстыми пальцами, привязывал струнный поводок к леске, придерживая на колене острый, отливающий синевой стальной крючок. Босые ноги старика, поставленные по-медвежьи, пятками врозь, плотно упирались в нижнюю ступеньку крыльца и были похожи на речные камни.

Федор полюбовался работой отца и спросил, зевая:

— Рыбалить пойдете, батя?

Тимофей Степанович кивнул:

— Думаю посидеть до света в Заманухе, там вчерась Архип двух здоровенных сомов взял.

— Может, и мне сходить с вами? — потянулся Федор.

— А чего ж не сходить, низовка дует, комара будет меньше, порыбалишь в свое удовольствие.

— А лески есть?

— Да энтого добра хватает. У меня их штук шесть заготовлено, можешь выбирать любую.

— Так я, пожалуй, схожу,— сказал Федор.— Надо только у матери взять какую-нибудь подходящую одежину.

— Какую там одежину? Возьми в кухне мои чирики, а Костик даст тебе старые штаны.

Федору захотелось пойти на рыбалку не только потому, что он за годы службы соскучился по Дону и решил посмотреть те места, где когда-то рыбалил со своими сверстниками, но и потому, что ему не терпелось поговорить с отцом, а это был самый подходящий случай.

Они наскоро поели приправленной сметаной вареной картошки, переоделись, собрали снасти и пошли к реке. Федор шагал в темноте за отцом, волоча ноги, спотыкаясь и останавливаясь. Просторные отцовские чирики все время слетали с ног, а узкие брюки брата стесняли шаг.

— Чего ты отстаешь? — спросил из темноты Тимофей Степанович.

— Чирики ваши теряю, подвязать надо,— отозвался Федор, улыбаясь,— а Костиковы штаны только кутенку впору...

Перейдя вброд узкую речушку, они вышли на остров, оставили вправо присыпанную навозом вязкую дорогу и стали пробираться к Дону прямо через густые заросли верб. Федор шел, вслушиваясь в ровный гул воды на плотине, и сквозь этот глуховатый, смягченный лесом гул улавливал заливистое верещание сверчков, вспархивание птиц в кустах и даже тонкое зудение вьющихся во тьме комаров.

— Погоди малость,— остановился Тимофей Степанович,— тут у меня бабайки и черпак захоронены...

Он нырнул в гущу кустарника и, посапывая, вышел с другой стороны, протягивая Федору весла:

— Возьми бабайки, а я черпак понесу. Да только не грюкай, чтоб не услышали, не то будет нам завтра за эту Замануху.

Замануху Федор хорошо помнил. Так голубовцы называли самое рыбное место у дамбы. Эта дамба, упираясь одним концом в плотину, была вытянута вдоль реки, как бы рассекая ее на два русла. Узкий рукав, зажатый между берегом и дамбой, казаки и прозвали Заманухой, так как сюда постоянно «заманывалась» рыба, идущая на нерест в верховья Дона и остановленная непроходимой преградой голубовской плотины.

Однако ловить рыбу в Заманухе категорически запрещалось: она примыкала к зоне, охраняемой командой на шлюзе, и, кроме того, была под постоянным наблюдением рыбной охраны, как особенно «лакомое» место.

Федор знал, что в Заманухе нельзя ловить рыбу, но знал также и то, что охранники время от времени разрешали вылов, особенно, если рыбаки пользовались дозволенными снастями: леской или малым черпаком. И когда Тимофей Степанович сказал, что они будут ловить в Заманухе, Федор согласился, потому что за ловлю лесками — он был уверен в этом — никакой неприятности не будет.

Перейдя остров, отец и сын вышли к берегу. Отсвечивая гребешками волн, перед ними шумела река, от которой сразу потянуло ночной прохладой. Под невидимым лесом, у противоположного берега, поблескивали качающиеся огни белых и красных бакенов. На шлюзе, повитые речным туманом, светлели электрические фонари.

Тимофей Степанович и Федор, мягко ступая по влажному песку, пошли к воде.

— Тут у меня баркас под яром стоит,— прогудел старик,— неси бабайки!

Федор нащупал коленями невысокий борт пахнущего смолой и рыбой баркаса, надел весла на кочетки и, вытянув ноги, примостился на средней скамье. Он услышал в темноте хрипловатое дыхание отца, звяканье железной цепи, стук черпачного шеста. Скрипнув днищем по песку, баркас пополз в воду и закачался на волнах. Тимофей Степанович прыгнул на корму.

— Подгребай к дамбе,— сказал он,— только держи за волной и не грюкай бабайками.

Клюя носом, баркас понесся наискось к дамбе, которой не было видно в темноте, но которая угадывалась по звонкому хлюпанью волн. Старик и Федор молчали.

Они задержались у самой дамбы, возле груды заросших лозняком камней, зацепились кошкой за столб, опустили на дно вторую кошку, и, надев на крючки наживку, закинули лески.

Придерживая в пальцах две крайние лески, Федор умостился поудобнее, поджал колени и, поеживаясь от холода, стал ждать. Ему очень захотелось курить, но он знал, что часовой на плотине может заметить огонек папиросы, окликнуть и потом выгнать баркас из Заманухи. Федор не решался начать разговор с отцом и нетерпеливо дожидался, пока тот заговорит сам. Но старик упорно молчал. За бортом баркаса монотонно хлюпали волны, с берега, сквозь гул воды, доносилось звонкое трещанье сверчков. По парапету шлюза кто-то прошел с фонарем, и Федору показалось, что фонарь проплыл над темной водой, как большой светляк.

Ниже, где-то за пристанью, раздалось хриплое постукивание трактора, послышалось мычание быков и вслед за этим размеренно заскрежетал комбайн.

— На Бахчевку вывели,— сквозь зубы сказал Тимофей Степанович,— там у нас семенная пшеница посеяна. Растили на семена, а осот не выпололи, вся в осоте стоит...

— Чего ж у вас так плохо хозяйничают? — спросил Федор.— Неужто настоящего глаза нет? Я вот видел вашего Плужникова, он, сдается мне, неплохой мужик.

— А чего он один сделает? Машин после немецкого разорения еще маловато, а к машинам еще и хорошие руки требуются...

Помолчав, Тимофей Степанович сплюнул за борт:

— До войны у нас не так дело было поставлено. Машины скрозь были, рабочих рук хватало. Война все перевернула, и оказалось, что, куда ни глянь, всюду прорехи...

— А вы почему же эти прорехи не латаете? На других сваливаете, а сами в сторонке? — сердито дернулся Федор.— Ежели кажен будет тяпкой елозить на своей усадьбе, то, ясно, в колхозе толку не будет...

Тимофей Степанович молчал.

Почуяв под рукой подергивание крайнего шнура, Федор неловко подсек и стал выводить рыбу, но она метнулась в сторону и, плеснув водой, сорвалась с крючка. Федор, чертыхнувшись, переменил исклеванную наживку, забросил леску.

— Хочу поговорить с вами, батя, серьезно,— сказал он, радуясь тому, что ему не видно в темноте отцовского лица.

— Ну, чего ж, гутарь, ежели надо,— отозвался с кормы Тимофей Степанович.

— Пора вам, батя, о сестре подумать,— тихо заговорил Федор,— не век же ей вековать с вами. Пане двадцать третий год пошел, а вы ее, как малое дите, на привязи держите. Слышал я, что за нее Васька Митрохин сватается, чего ж вы препятствуете этому?

Тимофей Степанович сердито засопел:

— Васька за собой целую ораву приведет, у них там, окромя его, еще шестеро пупят рты разевают.

— Ну и что? Не вам же их кормить доведется?

— Нехай делает, как знает,— вздохнул старик,— а только нам со старухой не дюже легко будет без Паньки дома управляться...

Федор закашлял.

— А зачем вы столько земли набрали, батя? — спросил он, волнуясь.— На что вам это? Мало того, что мною прикрылись, да еще покойным Прохором козырять стали, а его жинку почти что без усадьбы оставили. Это, по-вашему, хорошо?

— Ты не кори меня усадьбой, Федька,— шевельнулся в темноте старик,— я не для себя это сделал, для вас стараюсь. Мне уже скоро в могилу идтить...

Но Федор уже не мог остановиться, волнение и злость подхлестывали его. Оставив лески, он придвинулся к отцу:

— Нам никому это не нужно, батя. Вы нас этим только срамите. От колхозной работы отлыниваете, в огородишке своем ковыряетесь, спекуляцией занялись. Куда ни пойдешь, везде о вас говорят. По станице совестно пройти...

Послушав размеренное скрежетание комбайна, Федор сказал с горечью:

— Люди днем и ночью работают, на Песках зашились с косовицей, а вы, небось, и завтра в бригаду не пойдете?

— Ладно уж, пойду,— примирительно проворчал Тимофей Степанович,— а то ты, кажись, в отпуск приехал только затем, чтоб батьку учить...

Они замолчали. Волны одна за другой гулко бились о борт качающегося баркаса. За плотиной сипло загудел буксирный пароход. На шлюзе замелькали фонари.

— В камору пароход пущать будут; должно быть, баржи с пшеницей на Ростов тянет,— сказал Тимофей Степанович и тотчас же метнулся к средней леске: — Сомина хватил!

Он быстро подсек и тут же стал попускать шнур стремительно ударившемуся вправо сому.

Услышав сильный всплеск воды, Федор крикнул:

— Здоровый, собака, попался!

— Тихо! — прошипел старик.— Готовь черпак, выбирать пора!

Федор схватил черпак. Тимофей Степанович стал, осторожно передвигая пальцы, выбирать леску из воды, подтягивая к борту все еще упирающегося сома.

— Бери! — скомандовал он.

Они нагнулись к воде. Старик, разбрызгивая воду подвел головастую рыбину в черпак. Федор, крякнув, нажал на черпачный шест, и через секунду огромный, полуторапудовый сом плюхнулся в баркас и забился, раскачивая лодку.

Уже в полночь, поймав двух сомов и десятка полтора разной другой рыбы, отец и сын вернулись домой.

Попросив мать, чтоб она разбудила его на восходе солнца, Федор лег на кровать и отвернулся к стене. Он решил, что не пойдет утром к председателю, а отправится с отцом на Пески, где колхозники убирали рожь и где, как ему сказала сестра, работала Катя Акентьева.