Земли Голубовского колхоза лежат в низкой пойме между Доном и Донцом. В пору весенних паводков взбаламученная донская вода заливает колхозную землю так, что в самой Голубовской по улицам снуют рыбацкие баркасы, и все вокруг — от земли до неба — кажется прозрачно-голубым, таким, у которого нет ни начала, ни конца.

Зато как только утихомирится Дон и уйдут в море теплые воды, щедро напоенная земля зацветает пышными цветами и травами, гонит вверх могучие виноградные лозы, одевает деревья густыми кронами. И если пройтись тогда по берегу реки и посмотреть колхозные огороды, виноградники, фруктовые сады, а за ними безмежные хлебные поля — весь мир покажется по-молодому зеленым и золотым.

Когда Федор проснулся, наскоро позавтракал и вместе с отцом вышел из станицы — над придонской поймой уже сияло знойное летнее небо. Ломая неясные очертания далеких хуторских тополей, призрачно мерцал в степи душный горячий воздух. Над лугом носилось множество стрекоз. В поросших темной кугой озерах крякали дикие утки. Тонкими стрелами мелькали в траве проворные ящерицы.

Тимофей Степанович и Федор шли молча, и каждый думал о вчерашнем ночном разговоре в баркасе. После этого разговора старик ни слова не сказал сыну, а Федор, огорченный молчанием и явной обидой отца, шел впереди, кинув руки за спину и думая о предстоящей встрече с Катей.

Голубовцы в этот день косили рожь на вершине гигантского пологого холма, на котором, резко выделяясь на зелени поросших пыреем заливных лугов, желтели бесконечные поля. Холм этот, покрытый супесью и перерезанный по лощинкам зарослями куги, казаки издавна называли Песками.

Еще издали Федор увидел рассыпанные по всему полю фигуры работающих людей. Яростное степное солнце выбелило их одежды в один цвет, а лица, руки, открытые плечи и ноги покрыло темным загаром. Люди работали на вершине и на восточном склоне холма: одни косили, другие вязали снопы, третьи клали копны, сгребали колосья, подвозили горючее и воду, веяли подвезенное с комбайна зерно.

Комбайн «Коммунар», попыхивая сизым дымком из высокой выхлопной трубы и оставляя за собой желтоватое облако ржаной пыли, плыл по холму, влекомый сердито урчащим трактором «НАТИ».

Когда Федор и его отец поравнялись с трактором, сидящий у руля тракторист, черный от масла, покрытый пылью и потом, закричал кому-то:

— На комбайне мотор барахлит! Отремонтировали, черти!

Две пары круторогих красных быков, раскрыв от зноя рты и поблескивая паутинкой слюны, со скрипом подтащили длинные возы. Комбайн остановился. Из его покрытого мешковиной шнека в чистые ящики возов посыпался сизый, с желтизной, поток ржи. Смуглые ноги возильщиц затоптались по ящику, расправляя гору зерна.

В одной из возильщиц Федор узнал курносую девушку, которую он хотел искупать в реке. Она его тоже узнала, махнула рукой и фыркнула в платок, закрывающий ее лицо.

— Где бригадир? — краснея, спросил Федор у тракториста.

Тракторист посмотрел на него с любопытством.

— Бригадир возле лобогреек,— сказал он, жмурясь от солнца,— там лобогрейки промоины окашивают, так она туды пошла...

Федор полюбовался минуту разгрузкой зерна, покурил с трактористом и пошел к лобогрейкам, шурша брезентовыми сапогами по высокой стерне. Тимофей Степанович молча зашагал следом. Они еще не успели подойти к тому месту, где собралась группа вязальщиц, с которой стояла Катя Акентьева, как Федор услышал насмешливые женские крики:

— Гляди,— должно быть, волк в лесу сдох,— Тимофей Степанович в бригаду пришел!

— Раз в году вздумал прийти!

— Да он не сам, его под конвоем привели!

— Это сын меньший, Федька!

— Пущай хоть он батю своего уму-разуму поучит!

Раскрасневшиеся, покрытые пылью вязальщицы, разморенные жарой, стояли вокруг ведра, из которого они солдатским котелком черпали воду. Тут были молодые девушки в майках и пожилые женщины в высоко подоткнутых юбках. Развязав платки, распустив покрытые колючим пырейным остьем волосы, они сгрудились у ведра и, как по команде, повернулись к Федору.

— Здравствуйте, бабоньки! — усмехаясь, сказал Федор.— Вам тут работники не нужны?

— Как так — не нужны? — послышалось со всех сторон.— Да еще такие работники! Пожалуйте! Милости просим!

Федор повернулся к Кате, которая стояла босиком, в короткой синей юбке, с потертым блокнотиком в руках:

— А вот нехай начальник рассудит, кому куда вставать, и мы вам покажем самый высокий класс!

Он, улыбаясь, посмотрел на девушку, протянул ей руку и сказал:

— Ну, здравствуй, Катя! Куда прикажете стать?

— Для первого раза,— покраснела Катя,— мы вас поставим на самую трудную работу — скидальщиком к лобогрейке. А Тимофей Степанович нехай к сортировке идут, там за девчатами приглядывать надо.

— Есть, к лобогрейке, товарищ начальник! — шутливо вытянулся Федор.— Разрешите раздеться?

Катя махнула блокнотом и прикусила губы, чтобы не засмеяться:

— Раздевайтесь, только не так, как вчера на Дону!

Федор снял фуражку, ремень, гимнастерку, подвернул выше локтей рукава сорочки, аккуратно сложил вещи на снопах и стукнул каблуками:

— Разрешите идти?

Тимофей Степанович был уже у сортировки. Катя проводила Федора к стоящей в лощине лобогрейке, подвела его к белобрысому пареньку в комбинезоне и сказала:

— Вот тебе, Вася, сменный скидальщик, а Демида Ивановича мы за горючим пошлем...

— Это чей же такой Вася? — добродушно спросил Федор.— Уж, случаем, не тот, который зятем моим будет?

Паренек с нескрываемым восхищением осмотрел статную фигуру Федора и хлестнул кнутом по штанине:

— Мировой скидальщик! А ежели вы лично будете Федор Тимофеевич Максимов, то, может, я и впрямь зятем вашим когда-нибудь назовусь.

Проводив взглядом удаляющуюся Катю, Федор поплевал на ладони, сел на сиденье пышащей жаром лобогрейки и примерил чуть изогнутый держак срезанных наискосок вил:

— Ну, зятек, поехали!

Вася вскочил на переднее сиденье и лихо взмахнул кнутом. Тройка рыжих вислозадых кобыл резво зашагала вдоль укоса. Заверещали металлические ножи лобогрейки, и ее крылья, мах за махом, стали класть на зубья первые валки ржи.

— Час добрый! — крикнул Федор, нацеливаясь вилами на растущий валок.

Он сразу увидел, что косить будет очень трудно и что он с непривычки может, пожалуй, сдаться на третьем-четвертом круге. Еще весной неумолимая донская вода прогулялась по склонам холма, и везде, где прошли по засеянной ниве притоки большого паводка, из земли, по их следу, забивая размытую рожь, хлынули травы: высоченный донник, цепкий горошек, синяк, повитель.

Федор знал: горе, если стрекочущая коса лобогрейки после чистой ржи вдруг на полном ходу врежется в непролазный хаос жестких, перекрученных, обнаживших корневища трав! Хватая зубьями корни, вгрызаясь в потревоженную землю, поползет парализованная коса по стеблям вхолостую, а потом раздастся треск и — прощай ножи!

— Гляди в оба, Вася! — закричал он.— Тебе сверху виднее! Чуть что — загодя поднимай косу!

Уже к концу первого круга Федор был весь покрыт потом. Пот ручьями лился по его шее, спине, рукам. Даже штанины пропылившихся брюк потемнели на коленях от пота. Сгребая валок за валком в левую часть площадки, Федор искоса посматривал на стерню и, заметив ряд снопов, сбрасывал рожь в одну линию точно размеренным движением, чтобы вязальщицам не пришлось бегать по полю.

Епишка Кульгач, сорокалетний казак-балагур, восседающий на конных граблях, покрикивая на лошадь, загребал колосья вслед за лобогрейкой Федора. Наблюдая за тем, как Федор сбрасывает с площадки, Епишка, повизгивая от удовольствия, дергал плечом в сторону вязальщиц и орал восторженно:

— Загоняет он вас, чертов жеребина. Как бог свят, загоняет!

— Ты лучше за собой гляди, анчибел! — отругивались бабы.— А мы как-нибудь поспеем, не за такими вязали!

— Хо-хо-хо! — заливался Епишка.— Понесут вас отсюдова на санитарных носилках, и будете вы, бабки, караул кричать!

Федор слышал эти крики и усмехался. Но с каждой минутой он чувствовал, что устает все больше и больше. Чем ниже по склону холма подвигалась лобогрейка, тем гуще и выше становилась рожь и все более густо зеленели жесткие травы. Теперь уже Федор с трудом выдерживал одинаковое расстояние между линиями сбрасывания ржи, ему хотелось сбрасывать чаще, но гордость и упрямство придавали ему силы, и он, с натугой взмахивая вилами и щуря глаза от соленого едкого пота, сбрасывал так же размеренно и ровно.

— Ну и руки у энтого солдатика! — восхищались вязальщицы.

— Не в батю свово удался!

— Ровно железный или двужильный!

Вася гонял тройку резвым, размашистым шагом, зорко следил за нивой и, заметив скопление репьев, кротовью насыпь или глубокую промоину, резко нажимал на рычаг — и стрекочущая коса послушно вздергивалась кверху, обходя опасное место.

— Может, поменяемся? — кричал он несколько раз Федору.

Федор отрицательно мотал головой.

— Тогда давай станем, надо ножи и зубья почистить!

Они выключили рычаг на повороте, вывели косилку на стерню и остановили лошадей.

Соскочив с сиденья, Федор снял мокрую сорочку, вытер ею потное лицо, шею и спину, протер глаза и кинул сорочку на сноп, свернув ее жгутом. Пока он курил, сидя на снопе, а Вася обломком обруча чистил косу и подливал масло в шатуны косогона, к ним подошла Катя.

Не скрывая смущения и радости, она улыбнулась Федору и сказала тихо:

— Я так и думала, что ты такой. Наши девчата сейчас только про тебя и говорят, все глаза проглядели...

— Какой есть! — усмехнулся Федор.

Он взял девушку за руку и спросил, понизив голос:

— Ты чего вчера убежала? Я вышел потом на берег, а тебя и след простыл. Или не рада моему приезду?

Катя робко пожала его руку.

— Рада,— тихонько сказала она.

Так они стояли, отвернувшись от Васи, который возился с лобогрейкой и не обращал на них никакого внимания. Только внезапное появление Епишки Кульгача напугало их, и они выпустили руки друг друга.

— Э, бригадир! — закричал Епишка.— Ты, кажись, энтого знатного скидальщика до себя прикрепила? Тогда уж лучше садись к нему на лобогрейку, а только от работы не отрывай, пущай загон кончит!

— Не бойся, друг! — огрызнулся Федор.— Загон я еще засветло кончу. Ты своими граблями поспевай за мной!

Когда Епишка ушел, Федор спросил у девушки:

— А как мой батя? Крутит сортировку?

— Там девчата крутят, а Тимофей Степанович только за решетами следит да одно знает — покрикивает,— улыбаясь, сказала Катя и, поглядев на Васю, добавила: — Твой погоныч уже ждет.

Оставив мокрую от пота сорочку на снопе, Федор, оглядываясь, пошел к лобогрейке, поднял вилы и крикнул:

— Трогай, зятек!

Он не видел того, что Катя, как только лобогрейка скрылась за поворотом, взяла со снопа его сорочку и, пряча за спиной, унесла с собой...

Солнце поднялось выше, и зной стал невыносимым. Точно раскаленные в огромном горне, распространяли жар железные части комбайнов, тракторов, лобогреек. В воздухе не было никакого движения: исчезли стрекозы, попрятались в тени бурьянов ящерицы, улетели к озерам птицы. Даже травы поникли от зноя. Пот ручьями бежал по лицам, рукам и спинам людей. Взмокрели и покрылись белой пеной взмыленные кони. Опустив к земле рогатые головы, брели, роняя слюну, заморенные быки.

Федору казалось, что его бросили в горящую печь. Он уже не смотрел за линией снопов, а сбрасывал с площадки наугад — руки сами привыкли к размеренному движению: пять взмахов налево, один, самый трудный,— назад... пять — налево, один — назад... Рожь, пригибаемая к площадке мелькающими перед его глазами красными крыльями, бежала неудержимым потоком, и он не мог остановить работу ни на одну секунду. Он не мог даже перевести дыхание, чтобы посмотреть вперед и определить, много ли осталось до поворота, чтобы вздохнуть всей грудью и размять одеревеневшие руки.

Он хорошо знал, что в эти самые мгновения десятки людей — вязальщицы, трактористы, комбайнеры, сортировщицы, подвозчики горючего, весовщики, возильщицы,— все, которых он видел и не видел, работают под раскаленным солнцем, безостановочно убирая созревшую рожь. Он знал, что один знойный день может иссушить колосья, и драгоценное зерно — плод тяжелого труда — посыплется на землю и пропадет.

На поворотах, переводя дыхание и сплевывая тягучую, горьковатую слюну, Федор смотрел на голубеющие меловыми плешинами холмы над Донцом, на притихшую под солнцем степь, на темную кугу у Лебяжьего озера, и радостное чувство сжимало его сердце, железной силой наполняло набрякшие пальцы и твердые мышцы рук.

Он видел по всей степи сизые дымки комбайнов, бегущие по дорогам телеги с зерном, спины и плечи подвигающихся вперед женщин-вязальщиц и вдруг всем сердцем ощутил спокойную и великую силу человеческого единения. Протирая мокрой ладонью залитые потом глаза, он словно увидел, как там, далеко, за голубыми холмами Донца, за ровным степным горизонтом, за лесами и озерами, в этот самый день и в этот час тысячи тысяч людей, которых он, Федор Максимов, никогда не узнает, делают то же самое дело, неимоверно трудное, неимоверно большое,— нужное всем людям.

И он каждой кровинкой усталого тела ощущал радость общего труда и понимал, что плоды этого труда нужны и племяннику Андрюшке, и старичку в клеенчатом дождевике, тому самому строгому старичку, с которым он ехал на пароходе, и Кате Акентьевой, и Епишке Кульгачу, и командиру полка, и неисчислимому множеству людей, которые живут, рождаются и будут жить и рождаться на этой тучной, веселой, залитой теплом земле.

Солнце было еще довольно высоко, когда Вася на повороте закричал Федору:

— Кончаем загон! На два круга осталось! Может, отдохнем?

— Нет, давай уж кончать, Вася, лучше пораньше выпряжем да пойдем к озеру искупаемся! — тяжело дыша, ответил Федор.

Последний заход лобогрейка шла в четверть косы, начисто сбривая узкую полоску ржи. Умаявшийся Федор лениво ворочал вилы и почти без усилий смахивал с площадки тощие валочки. И когда, наконец, Вася остановил на дороге коней и, разминая затекшие ноги, подошел к Федору, перед ними во всю ширь открылось чистое, только что скошенное поле. Озаренное мягкими красноватыми лучами предзакатного солнца, оно лежало, источая крепкий запах чуть увядающих срезанных трав, обнажив суслячьи норы, темные кротовьи холмики, и на нем, на этом неоглядном поле, отбрасывая длинные тени, высились копны убранной ржи.

Заканчивая работу над последней линией валков, вязальщицы подвигались к тому месту, где стояла лобогрейка. Пять девушек, ловко сворачивая соломенные, смешанные с травой перевясла, довязывали снопы, а шестая — худощавая маленькая женщина с синим венком клевера на седеющей голове, медленно шла сбоку, сложив руки на груди так, точно она укачивала ребенка. Федор признал в этой женщине тетку Марфу, свою родственницу, муж которой погиб в самом начале войны.

— Здравствуйте, тетя! — еще издали закричал Федор и пошел навстречу вязальщицам.— Я и не знал, что вы, тетя, работаете в этой бригаде. Целый день косил и не знал.

— А я знала, Федюшка,— ласково ответила женщина,— знала, да не хотела тебе мешать. Подойду, думаю, вечером, а то ему не до меня теперь.

Федор хотел обнять ее и удивился тому, что она, заметив его движение, боязливо повернулась к нему боком.

— Чего вы? — спросил он, отступая.

— Гляди, подавишь,— засмеялась тетка Марфа и, подняв ладонь правой руки, показала ему двух маленьких, лежащих на ее руке птенцов деркача.

Покрытые темным пухом, на котором только стали пробиваться нежные серые перышки, доверчиво уткнув подмышку женщине глазастые головы, деркачата спокойно лежали на ее голой исцарапанной руке, изредка издавая тоненький писк.

— Яшка Миронов лобогрейкой порвал деркачиное гнездо,— поглаживая птенцов, сказала Марфа,— да так прихватил, что деркачиху пополам косой перерезал. Я и забрала птенцов, чтоб не пропали. Выкормим их дома, а как подрастут — нехай летят...

— Пошли на озеро, Федор Тимофеевич,— нетерпеливо перебил Вася,— у меня уже мочи нет, да и коней надо искупать.

— Да ведь кони в поту, горячие, куда ж ты их в воду гнать будешь?

— А мы поедем до озера шажком, они дорогою охолонут.

— Ну, ладно, давай!

— Езжайте, ребята,— вмешалась тетка Марфа,— покель вы будете купаться, поварихи наши ужин сготовят, как раз к ужину поспеете.

Они быстро выпрягли коней, и Федор, как был, полуголый, в запыленных сапогах, вскочил на горбоносую тонконогую кобылу и, слегка сдерживая ее волосяным чумбуром, поехал следом за Васей. Его все еще не покидало то радостное ощущение человеческой общности, которое он испытывал, работая на лобогрейке, и он ехал, жадно вдыхая остывающий воздух вечерней степи, всматриваясь в длинные ряды только что сложенных копен и думая об отце.

«Батя не может остаться глухим и слепым к этой красоте,— думал он,— вот так выйдет со мной на работу раз-другой — и все пойдет хорошо... Не будет же он срамить на старости лет себя и нас...»

И когда на озере Федор разделся догола и кинулся в воду, его охватило такое буйное озорство, что он толкнул плавающего сбоку Васю, дернул его за ногу, и они, схватившись друг с другом, разбрызгивая воду, крича, завозились, как две большие рыбы.

Потом они завели в озеро кобыл и стали смывать с них подсохшие белые от соли натеки пота.

Отжимая воду с лоснящегося конского крупа, Вася смущенно спросил Федора:

— А ты как, Федор Тимофеевич, зятем меня назвал? Может, в шутку или Паня чего тебе говорила?

— Слухом земля полнится, Вася! — отозвался Федор.— Да и сестра мне, конечно, про все дела рассказала.

Вася вздохнул:

— Ничего из этого не получается.

— Ладно, Вася, не журись,— усмехнулся Федор,— авось, придет день, мы еще на свадьбе у тебя погуляем...

Искупав коней, они оделись и поскакали к вагончику полевого стана, где уже горели два костра и собрались на ужин все колхозники, работающие на Песках.