Когда Федор проснулся, солнце уже стояло высоко, и дома никого, кроме матери, не было. Услышав, что сын проснулся и умывается, стоя у бочки с водой, мать прибежала с огорода, принесла ему полотенце и позвала в комнату завтракать.

— А где же батя? — спросил Федор, старательно вычерпывая из тарелки густую, холодную простоквашу.

— В лес пошел с Костиком,— сказала мать,— они вышли еще до света.

— Зачем?

— Сошки ему нужны для чего-то, так он боится, чтоб лесник его не захватил, потому и пошел пораньше. А то у нас тут лесники поймали Игнашку Косого, всего одну лесину срубил, а ему в суде дали год принудиловки, да еще и острамили на весь район.

— А что ж батя не могут попросить разрешение на сошки в колхозе или в сельсовете, чтоб не идти в лесхоз да не отвечать потом? — сердито спросил Федор.

— Я этого ничего не знаю, сынок,— махнула рукой старуха,— он вроде был в колхозном правлении, да председатель наш на него обижается и не дал ему ничего. Ты, говорит, Максимов, до работы незаметный, а когда просить чего, так тебя только и видно. Так и не дал...

После завтрака Федор надел тщательно разглаженную гимнастерку с белым подворотничком, приколол к ней новые орденские планки, начистил до блеска хромовые сапоги, выломал из плетня вербовую лозинку и пошел в колхозное правление.

Он шел по станичным улицам медленно, помахивая тонкой лозинкой и с любопытством посматривая по сторонам. С тех пор как он уехал из станицы, тут почти ничего не изменилось, но все же кое-какие перемены Федор заметил. На школе вместо старой железной белела этернитовая крыша; угловой дом бочара Андрона сгорел и на его разгороженной усадьбе зеленели высокие бурьяны; на перекрестке двух улиц появилась сбитая из жердей пожарная каланча; в том домике, где до войны жила дальняя родственница Максимовых, тетка Федосья (она умерла позапрошлой весной), теперь помещалась колхозная кладовая.

Обходя песчаные натеки, чтоб не запылить сапоги, Федор шел по улице, и его не покидало то чувство грустного умиления, которое он испытывал с первого часа своего приезда. Да, тут как будто все оставалось таким, как было, и он все это давно знал и любил; но вместе с тем появилось в станице и что-то новое, складывающееся из многих мелочей, которые сразу не окинешь взглядом. Это новое — и незнакомый председатель, и этернитовая крыша, и поведение отца, и судьба Пани — все это уже как-то отрывало Федора от станицы, заставляло его взглянуть на нее со стороны так, точно он был разведчиком, которому надлежало хорошо узнать это место и совершить тут нечто значительное, хотя он и не знал, что именно...

Шагая по станице, Федор мысленно говорил себе: «Нет, брат, шутишь. Мы так легко не сдаемся. Я здесь пробуду целый месяц. Месяц — немалый срок. За месяц мы по десять больших городов от врага освобождали. Надо только поглядеть на все и все понять, а уж потом принимать решение и начинать боевые действия».

С таким настроением он взошел на крыльцо и спросил у черномазой девчонки, сидящей на ступеньке с сортировочным решетом в руках:

— Ну-ка, штепсель, скажи мне, где председатель?

— Он возле амбара,— пропищала девчонка,— кудась собирается ехать, уже коней запрягает в линейку.

Председатель колхоза Тихон Иванович Плужников, высокий сутуловатый мужчина лет сорока, в серой косоворотке и черных галифе, стоял у линейки, разговаривая с женщиной, которую Федор не смог признать. Полинялая пехотная фуражка с выгоревшим на солнце околышем была велика для председателя: нависая на лоб, она слегка оттопыривала крупные уши Тихона Ивановича и придавала его загорелому, выбритому лицу выражение угрюмо-комической сосредоточенности.

— Я прошу вас ослобонить меня хоть на один день,— волнуясь, говорила ему толстая старуха в синем платке,— все люди уже посадили картошку на заливном, а я все на ферме да на ферме, одно знаю — за свиньями хожу. Надо же хоть чего-нибудь в землю повштрыкать, а то, вы знаете, у меня их дома четверо и кажен исть просит. Осень придет, чего я делать буду?

— Да у тебя сын-то заведует свинофермой? — спокойным, глуховатым голосом сказал председатель.— Чего ж ты не могла с сыном договориться, чтоб он тебя ослобонил на один день или заменил кем-нибудь?

— Говорила я с ним, идолякой! — слезливо закричала старуха.— Так он и слухать не хочет. Вы, говорит, маманя, будете с разным гуньем дома возиться, а у меня на ферме супоросные матки с ног валиться от голодухи будут. Не пущу, говорит, и все. Или же пообещает, а потом обратно на ферме задерживает.

— А разве Фенька Сидоркина не может подежурить за вас сутки? — сдерживая усмешку, спросил председатель.— Вы бы сказали сыну, чтоб он, пока вы огород посадите, Феньку на дежурство поставил.

Старуха замахала руками:

— Иди ты, Тихон Иванович, сам с ним поговори. Мы, говорит, Феньку обязаны до дохтура направить, бо она на седьмом месяце ходит, и ей надо правило поведения у дохтура разузнать. Я, вишь ты, его, анчутку, могла народить без правила и без поведения, а энтой барыне дохтура подавай.

— Нет, Артемовна, без заведующего свинофермой я не могу тебя ослобонить,— мягко сказал председатель,— иди и скажи ему: пущай вечером в правление забегит, мы с ним решим этот вопрос.

Заметив, что Федор терпеливо слушает затянувшийся разговор, председатель повернулся к нему:

— Вы, кажись, до меня, товарищ?

— Ежели у вас есть время, мне хотелось бы поговорить,— сказал Федор, понимая, что председатель сейчас не сможет с ним разговаривать,— но я вижу, что у вас времени нет, и приду, когда будет удобно... Я Федор Максимов, сын Тимофея Степановича... В отпуск приехал на месяц.

Председатель метнул на него из-под козырька фуражки быстрый, ощупывающий взгляд и протянул загорелую, натруженную руку:

— Здравствуйте, товарищ Максимов. Извиняйте за то, что не смогу сейчас поговорить с вами. В район меня вызывают на десять часов, надо ехать.

Он рассеянно посмотрел по сторонам, как бы прикидывая, когда ему удастся освободиться, и сказал:

— Должно быть, сегодня допоздна засидимся в райкоме. С уборочной у нас не все гладко получается, так секретарь райкома вызвал всех председателей. Может, вы завтра утречком сможете прийти?

Занося ногу на дрожки и еще не дав Федору ответить, Тихон Иванович добавил:

— А может, у вас не дюже долгий разговор, так можно сейчас.

Федор затеребил ремень портупеи.

— Да нет, товарищ Плужников, мне, знаете, хотелось бы по важному делу потревожить вас, так что лучше подождать.

— Тогда заходите завтра утречком, часов в девять, я буду в правлении.

Тронув ременные вожжи, Тихон Иванович уселся в дрожки и, понукая раздобревшего рыжего мерина, выехал со двора.

Федор постоял немного, мельком осмотрел стоящие под амбаром жестяные решета, кадушки с водой, сложенные горкой колеса и пошел побродить по станице.

Был десятый час утра, солнце уже стало припекать, но на улицах почти никого не было видно. Прошли две старухи с ведрами; рыбаки в полинялых синих комбинезонах провезли по переулку поставленный на раздвинутую повозку просмоленный баркас; белобрысый мальчишка, размахивая хворостиной, прогнал вниз стадо неуклюже ковыляющих утят. Больше никто не показывался. Ставни в домах были закрыты, и казалось, что люди еще спят, но Федор знал, что они все ушли на работу и вернутся только вечером.

Он походил по станице часа полтора, прошел мимо колхозных виноградников, осмотрел зеленые, тронутые купоросом листья, подсчитал количество гроздьев на одной ветке — их оказалось одиннадцать. «Урожай на виноград должен быть добрый»,— подумал Федор.

Пока он ходил, солнце поднялось выше, стало жарко. Расстегнув ворот гимнастерки, Федор пошел к Дону, с наслаждением стащил сапоги, снял брюки, гимнастерку и в трусах и майке растянулся на песке.

Берег был пуст. Слева шумела окутанная белой пеленой плотина, справа, очень далеко, чуть виднелся выкрашенный красноватой охрой деревянный домик на пристани. На берегу, у самой воды, поблизости от того места, где расположился Федор, стояли две огромные плетеные корзины и сушились растянутые на песке рыбацкие сети с деревянными поплавками и каменными грузилами. Как видно, рыбаки закончили притонение совсем недавно и только сейчас увезли улов: то здесь, то там на притоптанном песке сверкала чуть подсушенная солнцем мелкая рыбешка, а под корзинами копошились расползающиеся во все стороны, усыпанные песчинками раки. Крепко пахло рыбой, смолой, влажными сетями, и Федор, дыша всей грудью и радостно раздувая ноздри, снял трусы и майку, покряхтывая, растер крепкое, еще не тронутое загаром тело, потоптавшись на песке, по-бычьи нагнул голову и кинулся в воду.

Холодная речная вода резнула его по груди, бокам и спине, раздалась под ним со звонким хлюпаньем, и он, перекинувшись головой вниз, нырнул глубоко под воду, сразу потерял ощущение утомляющей его тяжести тела и, плавно раздвигая руки и ноги, поплыл над гладким песчаным дном.

Он долго нырял, барахтался в воде, ложился на бок и, наконец, посапывая носом и сплевывая воду, поплыл к берегу, легко закидывая сильные руки и почти незаметно отталкиваясь ногами.

Подплыв ближе, Федор заметил, что под вербой, рядом с тем местом, где оставалась его одежда, стоят здоровенные красные быки, а за ними, на телеге, высится бочка, у которой хлопочут, позванивая ведрами, две закутанные белыми платками девушки.

— Вы, бабоньки, мои штаны не уволоките,— разбрызгивая воду и отфыркиваясь, закричал Федор,— не то мне придется нагишом через всю станицу шагать!

Девушки засмеялись. Одна из них, та, что стояла в воде, подняв выше колен захлюстанную, мокрую юбку, легко взмахнув рукой, подала подруге наполненное водой ведро и смешливо крикнула Федору:

— А ты, товарищ, не раздевайся догола — рыбы заклюют.

— У нас рыбы городских любят! — добавила вторая.

Федор подплыл ближе, достал ногами дно и, потирая ладонями зарозовевшую грудь, остановился в десяти шагах.

— Ну, что ж? — ухмыльнулся он.— Так и прикажете мне тут стоять, пока вы будете наливать свою стоведерную бочку?

Стоявшая в воде девушка блеснула озорными лукавыми глазами:

— Мы еще нарочно будем помалу наливать, чтоб ты другой раз не раздевался, где не положено.

Любуясь стройными, загорелыми ногами девушки и удивляясь тому, как легко она подает наверх тяжелое ведро, Федор с веселой угрозой подвинулся ближе:

— А вот я выскочу сейчас и полезу в бочку купаться!

— Лезай, лезай! — захохотала курносая девушка, стоящая в телеге.— Мы тебя аж до полевого стана в бочке провезем.

В это время вторая девушка, которая стояла внизу, зачем-то полезла наверх — должно быть, подвинуть сползающую вперед бочку. Прежде чем повесить ведро на люшню, она выплеснула остаток воды прямо на Федора и засмеялась:

— Это тебе в наказание, чтоб не был такой хитрый!

— Ах, так!

Поддавшись вдруг проснувшемуся в нем мальчишескому буйству, Федор схватил стоящих по брюхо в воде быков за налыгач, пронзительно свистнул и закричал:

— Гей, ге-эй!

Мотая тупыми мордами, поскрипывая ярмом, быки двинулись за ним в воду. Бочка качнулась вправо. Девушки схватились за нее руками и завизжали:

— Покинь быков, скаженный!

Но быки, подчиняясь умелой руке Федора, шли все глубже и глубже, и уже вода, затопив колеса, хлынула в тележный ящик.

— Катька! Ей-богу, утопит, окаянный! — запричитала курносая.— Скажи ему, Катечка!

Услышав знакомое имя, Федор остановился как вкопанный. Стоя между бычьими головами и положив на ярмо руки, он всмотрелся в закрытое платком лицо девушки и спросил, робея:

— Так ты, может... Катя Акентьева?

— А то чья ж? — откликнулась курносая.— Акентьева она и есть.

Придерживая в коленях мокрую юбку, Катя развязала платок, и Федор увидел ее смущенное, покрытое румянцем лицо.

— Я не признала тебя,— забормотала она,— волосы у тебя взмокли, разве ж можно признать? Как же ты не написал, что приедешь?

Курносая, с любопытством смотревшая на Федора, всплеснула руками:

— Ой, Катенька, дак это ж Максимовых Федор, гляди!

Взмахнув руками, Федор неожиданно шлепнул быков по мордам, повернул их к берегу и, пряча в воде взволнованное лицо, быстро поплыл на середину реки.

Он видел, как девушки набрали воды, вывели быков на дорогу и остановили за песчаным бугром.

Федор подплыл к берегу, быстро оделся и, думая, что Катя дожидается его, пошел к телеге, но девушки, заметив его, стали кричать на быков, и вскоре телега скрылась за поворотом улицы.

«Чего ж это она? — с обидой подумал Федор.— Могла подождать немного, видела ведь, что я одеваюсь...»

Смущенный и раздосадованный, он отправился домой и почти весь день провалялся в саду, то принимаясь читать найденный у Костика учебник истории, то просто переворачиваясь с боку на бок. Мать несколько раз подходила к нему, спрашивая — не занедужил ли он, но Федор усмехался и отвечал, что он здоров.

Потом вернулись Тимофей Степанович с Костиком. Федор слышал, как отец спрашивал у матери о нем, но не отозвался, и отец, взяв пилу, ушел в сарай...

Обедали они молча, перебрасываясь незначительными словами о погоде и урожае. Тимофей Степанович все поглядывал на солнце и сказал сердито:

— Панька чегой-то не идет. Наказывал ей прийти с обеда, а она будет там лясы точить до темноты.

Он озабоченно почесал рыжеватую бороду, встал из-за стола, вытер губы рукавом и несколько раз небрежно перекрестился, повернувшись к иконе.

— Но ведь сестра в бригаде, батя,— напомнил Федор,— не может же она оставить работу без разрешения бригадира.

Тимофей Степанович махнул рукой:

— Какое там разрешение! Бригадир у них Катька Акентьева, два вершка от горшка, девчонка еще и в хозяйстве ни черта не смыслит.

Вспомнив то, что произошло на берегу, Федор покраснел и отвернулся. Тимофей Степанович проворчал, посматривая в окно:

— Бригада бригадой, а картошка не может дожидаться, покель они тары-бары разводить будут. Ежели бы они там работали, так оно не обидно, а то так, сойдутся да хаханьки справляют, абы только день до вечера... А картошку на заливном прополоть надо, и капуста не полита, и падалицу под яблонями нужно собрать.

— А рожь в колхозе разве может дожидаться? — спросил Федор.

— И рожь, конечное дело, своего требует,— согласился Тимофей Степанович,— вот и надо, значит, поставить так, чтоб человек мог и колхозную работу выполнять, и на своей усадьбе соблюдать все, что положено.

Федор вспыхнул и поднялся, вызывающе сунув руки за пояс:

— Чего вы говорите, батя? Только колхозник, ежели он по-настоящему работает, может добиться колхозной работой зажиточной жизни. Для чего ж вы отделяете колхоз от себя? То, дескать, не мое, а это мое?

— Оно, конечно, правильно,— мотнул головой Тимофей Степанович,— а только надо сперва дело как следует поставить, а потом от людей требовать... Нехай комбайны дадут в колхоз, трактора, да побольше, как оно до войны было... Окромя всего прочего, старых людей понимать надобно и уважение им в колхозе оказывать не такое, как иные дюже умные председатели оказывают...

Не желая, видимо, продолжать разговор, старик вышел в сени, долго гремел там ведрами, перекладывая какие-то доски. Мать тоже была в сенях, и Федор услышал сначала ее приглушенный шепот, а потом ворчание отца:

— Ну и что ж, что отдохнуть приехал? Нехай поглядит, как его родители живут...

И когда мать попыталась возражать, Тимофей Степанович крикнул:

— Это не твоего ума дело! Для них же стараюсь, не для чужих!

Федор ходил по комнате, кинув руки за спину, слушал голос отца и, остановившись перед фотографией Прохора, мысленно сказал брату: «Чуешь, Прошка? Это вроде для тебя батя старается: две лишних нормы к усадьбе прирезал, рожь посеял, двор огородил, чтоб людской глаз хозяйству его не завидовал. А на черта тебе это все?..»