К книгам я сажусь в ту же ночь и встаю из-за них, только когда свеча оплывает в медную лужицу, а в окне сереет.

Спать? Успеется. Я месяц спала в сырой келье, отоспалась на год вперёд. А тут книги, живые, полные, чужие, и в них спрятано то, что мне позарез надо найти прежде, чем найдут меня. Такой азарт ни сном не перебьёшь, ни страхом.

Работаю, как учил отец. Не хватаюсь за цифры сразу, сначала читаю дом целиком, как читают незнакомого человека: с чего живёт и где у него болит. А дом Вардиса болен тяжело, это я поняла ещё с порога, теперь только выясняю, чем именно.

Соль он добывает и продаёт, откупа держит по всему югу, обозы гоняет своими трактами. Оборот огромный, у меня, дочки лавочника, дух захватывает и пальцы подрагивают от одних этих чисел. И оборот этот год за годом тает, тихо и ровно, будто из бочки, где кто-то незаметно просверлил внизу дырочку. Найдёшь дырочку — спасёшь бочку. Не найдёшь — вытечет всё до капли, и никто даже не поймёт когда.

Кресс приносит мне книги сам, порциями — то одну стопку, то другую, всё с поклоном, всё с медовой готовностью. Только я быстро понимаю: носит он с разбором. Свежие обозные книги за последний год — вот они, пожалуйста.

А те, что за позапрошлый, всё как-то запамятовал, всё обещает поискать в кладовой. Человек, которому нечего прятать, так не носит. Я не спорю и не требую, только записываю себе, какие годы он «ищет» дольше прочих. Рукотворную дыру в бочке всегда сверлят в удобном месте — там, куда хозяин заглядывает реже всего.

На третий день я перестаю ждать Крессовых милостей и иду в кладовую сама. Ханна проводила и посветила, ворча, что не дело госпоже лазить по пыли. А

в пыли-то самое интересное и лежит. Старые обозные книги, за те самые годы, свалены в дальнем углу, и по корешкам сразу видно: их доставали, и не раз, совсем недавно — там, где на всём прочем пыль в палец.

И вот тут узел начинает распутываться. Кресс ворует, да. Ворует умно и давно: подписывает от имени дома закупки леса, соли-затравки, фуража по ценам чуть выше рыночных, а разницу кладёт в карман — где сам же и назначает поставщика.

По грошу, по два с каждой сделки, месяц за месяцем, годами. Набегает изрядно. Я подбиваю столбик и присвистываю про себя: на эти деньги Кресс давно откупил бы себе собственную варницу. Мелкий жадный воришка при большом доме — таких я за прилавком навидалась, отец гонял их пачками.

Только вот что выходит. Я кладу рядом два счёта — убыток от Крессова воровства и общий убыток дома. И они не сходятся. Крессова дырка есть, я её нашла, но она маленькая. А бочка течёт куда сильнее, чем на одного жадного управляющего. Есть в этом доме дыра и побольше Крессовой, просверленная искуснее, — такая, что я её пока только чувствую, а нащупать не могу.

Дамиан приходит на четвёртый вечер, без стука: драконы, видно, стучать не приучены. Встаёт над столом, смотрит на мои столбики, на исписанные клочки, на меня, не спавшую третьи сутки.

— Ну?

— Вас обкрадывает управляющий, ваша милость. Кресс. — Я выкладываю бумаги коротко, по-деловому, без торжества: торжествовать над чужой бедой в чужом доме мне пока не по чину. — Вот сколько, вот с каких сделок, вот за сколько лет. Хватит, чтобы повесить, если у вас за такое вешают.

Он берёт бумаги и читает быстро — не глуп, — и лицо у него делается страшным. Не на меня страшным, на Кресса, и я невольно радуюсь, что не на меня.

— Четыре дня, — произносит он тихо. — Кресс сидит при этих книгах пятнадцать лет. А ты за четыре дня.

— За четыре ночи, ваша милость. Дни у вас короткие. — И, поскольку он молчит и смотрит так, что впору поёжиться, добавляю: — Только Кресс — это ещё не вся ваша беда. Даже не половина. Кресс тащит по мелочи, себе в карман. А дом ваш режут по-крупному, и режущему пожива не нужна. Ему нужно, чтобы дом пал и достался кому-то другому. Дайте мне ещё несколько ночей, и я скажу, кому.

Что-то делает его лицо, когда я это говорю. Он придвигается ближе, и снова эта гроза и жар, и пальцы его вдруг оказываются у меня под подбородком, приподнимают, поворачивают лицо к свече, будто он хочет прочесть по нему, лгу я или нет. Я не лгу и взгляда не отвожу, хотя сердце колотится дурно, сама не пойму с чего.

— Если лжёшь, — говорит он совсем тихо, — если тебя подослали и ты ведёшь меня по ложному следу, как вели до тебя другие…

— Меня подослали в Обитель умирать, ваша милость, а не к вам. — Я обрываю его, и злость в голосе выходит настоящая, не наигранная. — Некому меня к вам подсылать. У меня, кроме собственной головы, ничего на свете не осталось. Даже дома. Его как раз сейчас, пока мы тут беседуем, моя дорогая мачеха пускает по ветру — лавку за лавкой, склад за складом. Так что чужие дома я вам считаю исправно, а свой уберечь не сумела. Такая мне цена. Верьте или гоните.

Он смотрит на меня ещё долго, так долго, что я успеваю пожалеть о сказанном. Потом отпускает подбородок, отступает.

— Несколько ночей у тебя есть, — роняет он. — Больше не обещаю. Ищи.

И уходит. А я остаюсь со своей злостью, со своим глупым стыдом за сказанное про мачеху и со своими книгами. Злость и стыд — потом. Сейчас ищи, Талия.

И я ищу. Иду туда, где у дома главные деньги, — в откупные грамоты. Соляной откуп — это право торговать солью на чужих землях за долю в казну, и триста лет Вардисы держали таких откупов больше всех на юге.

А за последние три года откупа один за другим уходят из рук: где не продлили вовремя, где перебил кто-то, посуливший казне больше. И перебивал, я вижу, не десяток разных купцов, как бывает, когда просто конкуренты жмут со всех сторон.

Перебивал один и тот же. Одна рука. За каждым потерянным откупом, стоит копнуть глубже, встаёт один и тот же торговый знак — три волнистые черты и над ними корона.

Знак мне незнаком, и я срисовываю его на клочок, чтобы расспросить потом Ханну или самого Дамиана. Но одно понимаю уже сейчас, тем самым купеческим нутром, что вернее любой грамоты: Кресс со своим фуражом — это блоха, досадная, но блоха.

А тот, под короной с тремя чертами, методично, откуп за откупом, выедает дом Вардиса. И делает это не первый год, и не остановится, пока не сожрёт всё. И он для меня куда опаснее жадного управляющего.

Управляющий, если припрёт, просто пырнёт ножом в тёмном переходе. А этот сначала захочет выяснить, что именно я успела разглядеть в его чистой работе. И только потом уберёт.

Клочок со знаком я показываю Ханне утром, когда она приносит завтрак. Думала, разболтается, она до разговоров охоча. А Ханна вдруг бледнеет, суёт мне миску в руки и отступает к двери. 'Убери, деточка. И меня не спрашивай, и никого в доме не спрашивай. Кто носит этот знак, того тут вслух не называют.

С тех пор как господ Вардисов при нём сильно поубавилось'. Больше я из неё в то утро не вытянула ни слова. Что ж, и это ответ. Когда честная старуха боится назвать имя вслух, имя это стоит дороже, чем мне казалось с вечера.

Так, Талия. Кажется, ты нашла, кому продать свою следующую ночь. И, кажется, сильно продешевила с ценой на собственную голову.