Едем дотемна и ещё полночи, и я успеваю продрогнуть до костей, привалившись к чужой спине, прежде чем впереди, в разрыве между холмами, проступают огни. Редкие, будто кто поскупился даже на них. Дамиан молчал почти всю дорогу. Только раз, когда я задремала и начала сползать с седла, поймал меня за плечо и вернул на место — коротко, без единого слова. Замёрзшая и невыспавшаяся, я считаю плохо, а мне сейчас нельзя считать плохо.

Соляной Предел открывается не сразу. Сначала тянутся варницы — длинные приземистые сараи, где из подземного рассола выпаривают соль, и половина из них, я вижу даже в темноте, стоит тёмными: не дымят, не топятся, брошены. Потом склады, огромные, каменные, из тех, что строят на века и на достаток, только ворота у многих заколочены крест-накрест, и на досках наросла наледь. Заколочены давно. Обозного двора жду большого, шумного, а нахожу почти пустой: десяток подвод под навесом там, где впору стоять полусотне. Соль отсюда триста лет расходилась по всему королевству, отец рассказывал мне про Соляной Предел как про край, где деньги гребут лопатой. Гребли, видно. В прошедшем времени.

И вот что странно, Талия. Когда дело чахнет само, по глупости или невезению, оно чахнет неровно, вкривь и вкось. А тут всё оседает ровно, год за годом на одну и ту же долю. Так само не бывает. Так бывает, когда кто-то тянет с умыслом и не жадничает, чтобы не спугнуть.

Замок стоит на скале над варницами, тёмной громадой с башнями, и в этой громаде теплятся всего несколько окон. Дом, в котором давно не по средствам топить все комнаты сразу. Я эту породу домов знаю: так выглядит купеческая усадьба за год до того, как её пустят с молотка. Только тут не усадьба, тут родовое гнездо дракона, и оттого зрелище ещё тоскливее.

Встречают нас во дворе. Немолодой человек с фонарём, в добром, но поношенном платье, и с ним двое слуг. Кланяется он Дамиану ровно на положенную глубину, ни вершком ниже, и я сразу отмечаю: этот и себя знает, и место своё держит крепко. Управляющий.

— С возвращением, ваша милость. — Взгляд его скользит по мне, по моему облезлому сундуку, по тому, что я сижу в седле господина. — А это?..

— Это Талия Хартвуд. Она будет смотреть счётные книги. Все. — Дамиан спешивается и снимает меня следом, опять без всяких церемоний. — Кресс, мой управляющий. Даст тебе всё, что попросишь.

По лицу Кресса на короткий миг проходит нечто — даже не злость, а быстрый холодный расчёт, знакомый мне до оскомины: так смотрит человек, у которого только что из-под носа увели то, что он считал своим и надёжным. Потом лицо снова делается гладким и услужливым.

— Разумеется, ваша милость. Как будет угодно. — И мне, с поклоном, в котором ровно столько тепла, сколько в здешней ночи: — Добро пожаловать, госпожа Хартвуд.

Госпожа. Ещё утром я была «дитя» и «гостья» в смертной келье, а к ночи выросла в «госпожу». Только по глазам Кресса ясно, что госпожа я тут ровно до первого удобного случая, и случай этот он уже прикидывает.

Меня ведут в дом. Внутри теплее, чем снаружи, но ненамного, и та же печать бедности лежит на всём: где-то со стен сняли шпалеры и остались светлые прямоугольники, где-то горит одна свеча вместо десяти. Прежнее богатство просвечивает сквозь нынешнюю нужду, но держится на честном слове. Комнату мне отводят маленькую, зато сухую и с очагом, и после месяца в сырой келье она кажется мне едва ли не царскими покоями. Старая служанка, Ханна, приносит горячего и хлеба, смотрит на меня с любопытством и жалостью разом и, уходя, роняет: «Ты ешь, деточка, ешь, тут тебя травить некому», — отчего я чуть не давлюсь. Некому. Хорошее напутствие в новом доме.

Едва успеваю согреться, за мной приходят снова. Дамиан ждёт в комнате, которую тут, наверное, зовут кабинетом, и там я наконец вижу их. Книги. Не одну и не две, что он привозил в Обитель для пробы, а все сразу: они громоздятся на длинном столе, на полках, на полу стопками, годы и годы записей, и в этих записях, я знаю, спрятана ложь. У меня ёкает под ложечкой. Только не от страха — от азарта. Дура ты, Талия, тебе бы бояться, а у тебя руки чешутся.

— Условия простые, — говорит Дамиан, не дав мне налюбоваться. — Ты живёшь здесь в тепле и ешь досыта. За это находишь мне того, кто режет мой дом. Не найдёшь или задумаешь сбежать — вспомни, откуда я тебя взял и за сколько. Вернуть тебя туда дешевле и проще, чем везти обратно.

Мягко стелет. И честно — такую честность я понимаю и даже ценю. Никакой он мне не благодетель и не спаситель. Наниматель, который заплатил и хочет получить своё. Что ж, разговор деловой, а деловые разговоры я вести умею.

— Условия приняты, ваша милость. Только и у меня будет одно. — Он приподнимает бровь: не привык, что купленные ставят условия. — Мне понадобятся все книги, какие есть в доме. Приходные, расходные, обозные, складские, откупные грамоты, что новые, что старые. Те, что вы возили в Обитель, — капля в море. И чтобы никто, — я скашиваю глаза к двери, за которой остался Кресс, — никто не решал за меня, что мне смотреть, а что не про мой ум. Иначе вора я вам не найду. Найду только то, что вор сам захочет мне показать.

Дамиан смотрит на меня долго. В полумраке кабинета его вертикальные зрачки кажутся совсем нечеловеческими, и я снова забываю, что передо мной не рассерженный купец. Дракон, который одним словом может отправить меня обратно в сырую келью, а одним движением — и вовсе никуда.

— Полный доступ, — роняет он наконец. — Кресс будет недоволен.

— Кресс уже недоволен, ваша милость. Я видела его лицо во дворе. — Молчу секунду и всё же добавляю, потому что за месяц отвыкла молчать, когда стоило бы: — Люди с таким лицом обычно недовольны не зря.

Что-то мелькает в его глазах, не то интерес, не то предостережение. Он подходит ближе, и от него снова тянет грозой и жаром, и мне приходится задрать голову, чтобы не отвести взгляд. Он выше меня на полторы головы и стоит слишком близко, нарочно близко, привык, что рядом с ним люди делаются меньше.

— Ты умна, Талия Хартвуд, — говорит он тихо. — Это хорошо. Только умные в моём доме умирают чаще глупых. Тот, кого ты ищешь, тоже умён. И он узнает о тебе прежде, чем ты о нём.

— Знаю, ваша милость. — Я не отступаю, хоть и очень хочется. — Уже прикинула. Оттого и прошу все книги сразу. Кто первый досчитает, тот и жив останется.

Он усмехается одним углом рта, как тогда, в седле, и уходит, оставив меня наедине с этими горами книг и единственной догорающей свечой. Я сажусь. Провожу ладонью по верхнему переплёту, по холодной коже, и впервые за этот бесконечно долгий день мне делается почти хорошо. Дом вокруг чужой и опасный, хозяин его дракон, а где-то в этих стенах ходит тот, кому выгодна моя смерть. Ну что ж. Зато при мне снова книги. А с книгами я как-нибудь да договорюсь.