Кресса берут утром, после того как я показываю Дамиану бумаги, и берут без шума — драконы, я уже заметила, вообще не любят шуметь, им это ни к чему. Двое стражников входят в счётную комнату, где Кресс как раз с постной миной раскладывает передо мной очередную порцию «случайно найденных» книг, и просто встают у него по бокам. Кресс белеет, но держится, ещё держится.

— Ваша милость, это какое-то недоразумение…

— Пятнадцать лет, Кресс. — Дамиан не повышает голоса, и оттого выходит куда страшнее любого крика. — Пятнадцать лет ты ел с моего стола и запускал руку в мой карман. А это недоразумение нашла девчонка за четыре ночи. Уведите.

И тут Кресс делает то, чего я не жду: поворачивается ко мне, а не к дракону, и в глазах у него уже нет прежнего холодного превосходства. Там теперь что-то похуже — торжество пополам со страхом.

— Считаешь, значит, — цедит он мне в лицо. — Считай, считай, купеческая дочь. Только смотри, досчитаешься. Не я один в этом доме кормлюсь со стороны. И не я самый голодный. Ты ещё не то раскопаешь, и в тот день пожалеешь, что вообще выучилась цифрам.

— Уведите, — повторяет Дамиан, и в голосе у него на этот раз лязгает железо.

Кресса уводят. А слова его остаются висеть в комнате, и я, вместо того чтобы испугаться, начинаю их считать. «Не я один. Не я самый голодный». Значит, знал. Мелкий вор при большом доме всегда знает, кто ворует крупно, — воры чуют друг друга. Кресс знал про того, под короной. И, может быть, знал имя.

Знал, да теперь уже не скажет. Из-под стражи, по доброй воле, того, кто страшнее самого хозяина, не выдают. Ну и ладно, мне его признание и не нужно. Мне нужно, чтобы проговорились его книги. Люди врать умеют, а книги — нет. У книги враньё всегда наружу лезет: там подтёрли, тут переправили, а где-то и вовсе забыли спрятать концы.

Когда стражники уходят и я остаюсь с Дамианом одна, я достаю тот самый клочок. Со знаком, что срисовала из откупных грамот и от которого Ханна утром побелела и замолчала. Кладу перед драконом на стол.

— Ваша милость. Мелкого вора вы поймали, точнее, я вам его поймала. Теперь давайте про крупного. Вот этот знак стоит за каждым откупом, что ушёл у вас за последние три года. Три черты, над ними корона. Ханна при виде его онемела от страха. Кресс только что намекнул, что этот опаснее его. Кто он?

Дамиан долго молчит, глядя на клочок, и лицо у него делается таким, что я на миг жалею, что спросила.

— Валард Скейн, — роняет он наконец, будто выговаривает через силу. — Лорд Валард Скейн, Дракон Медных Трактов. Мой сосед и мой… — он усмехается недобро, — давний враг.

Дальше он рассказывает, но так, будто из него всё приходится тащить клещами.

Скейн такой же дракон, из такого же старого рода, и земли их граничат по Медным Трактам — большой торговой дороге, что связывает юг со столицей. Испокон веку два дома делили эти края: Вардисы держали соль, Скейны — медь и перевозы.

Делили и не трогали друг друга, пока пять лет назад старый Скейн не умер, а его место не занял этот, Валард. Молодой, умный и расчётливый.

Валард не пошёл на Вардисов войной. Драконы давно не воюют открыто, король такого не спустит, а королю оба дома платят и оба нужны. Валард решил действовать хитрее. Принялся выкупать чужие долги и перебивать откупа.

По закону всё чисто, комар носа не подточит. Но год за годом он отщипывает от дома Вардиса по куску, тихо и незаметно, и предъявить ему нечего — он ведь просто удачливый сосед, что дал казне больше и оттого получил откуп. А Дамиан не может ни зарезать его в честном бою, ни засудить. Засудить особенно: по бумагам всё гладко.

Он придвигает к себе одну из книг, листает, находит нужное. Вот откуп на соляной торг в Гроннах, лучший на всём юге, триста лет был наш.

Два года назад срок подходил к концу, и человек Дамиана повёз в казну прошение о продлении. А в казне ему улыбнулись и показали другое прошение, поданное днём раньше.

Скейново.

С надбавкой ровно такой, чтобы перебить, и ни грошом больше. Будто кто-то шепнул Скейну и цену Дамиана, и самый день, когда его человек выедет.

Кто-то и шепнул. И так не один раз:

Скейн всякий раз оказывается в казне на день раньше и знает чужую цену наперёд. Без своего человека в доме Вардиса такого не сделаешь, это и мне ясно. Кресс ли нашёптывал, другой ли кто, а только Скейн смотрит в эти книги моими же, домашними глазами.

— Вот почему мне и нужна была ты, — говорит он, и голос у него делается глуше. — Мечом тут ничего не решишь. Землю мою режут пером, по грамотам, и оборонять её я должен тем же пером. А своим людям я больше не верю. Пятнадцать лет грел за пазухой Кресса. Мне нужен был чужой глаз. Голодный и злой. Такой, как твой.

Он умолкает, и в тишине слышно, как потрескивает единственная свеча. Замок вокруг огромный, тёмный, пустой, и хозяин в нём один. Ни жены, ни детей, ни братьев, о ком бы говорили в доме, — только он и триста лет за спиной, которые надо удержать в одиночку.

И я вдруг понимаю, зачем он привёз к себе чужую, ненадёжную девчонку прямо из смертной кельи. От хорошей жизни на такое не идут.

Значит, дела его совсем плохи, хуже, чем он показывает, — раз последняя надежда дома Вардис это я, безымянная счётная дочь, купленная у настоятельницы за полцены.

Я слушаю и, к собственному удивлению, ничего не считаю. Просто смотрю на него. На дракона, что сидит в холодном кабинете полупустого замка, последний в роду, которому триста лет не было равных, и смотрит, как чужой человек по ниточке растаскивает всё, что строили его деды, а он ничего не может поделать.

Мне ли не знать это чувство. Я его целый месяц носила в себе, глядя, как Северина растаскивает отцовскую лавку. Только у меня была одна лавка, а у него целый край. Большая беда виднее на большом. Но и болит так же.

— Я найду вам, за что его засудить, ваша милость, — говорю тихо, и это уже не сделка, что-то другое. — Раз он режет пером, значит, где-то оставил чернильный след. Идеально чистых книг не бывает. Бывают только те, что плохо искали. А я поищу хорошо.

Он поднимает на меня глаза, и в них что-то дрогнуло — не лёд, на один короткий миг совсем не лёд. Потом снова закрывается, как ставень.

— Ищи, — только и говорит. Но перед тем как выйти, задерживается в дверях. — И, Талия. Ешь и спи. Мёртвый счетовод мне не нужен.

Забота, драконьим манером. Я почти улыбаюсь ему вслед.

Утром Кресса находят в запертой каморке, где держали до дознания. Мёртвым. Стражник божится, что дверь всю ночь простояла на засове, а ключ висел у него на поясе, и всё же Кресс лежит на полу, синий, с закушенным языком, и на губах у него белая корка. Не своей смертью он умер, это и я, не лекарь, вижу с порога.

Я осматриваю каморку, пока меня не гонят. Дверь целая, засов снаружи, оконце узкое, за решёткой, кошке не пролезть. Ни следов борьбы, ни склянки, ни соринки. Чисто. И оттого страшнее всего: у того, кто это сделал, был либо ключ, либо своя рука в доме, что откроет и промолчит.

Свой это был. Тот, кому под этой крышей доверяют настолько, что и стражник посторонится, и вопросов не задаст. А таких, после того как Кресса взяли, при хозяине осталось наперечёт. Кто-то из них ночью и поработал. Значит, враг не за Медными Трактами. Он здесь, в доме, ест со мной за одним столом и кланяется дракону ниже всех.

Дознание над Крессом должно было начаться утром. Он бы рассказал, кто в доме ещё «кормится со стороны» и кто «самый голодный».

Не рассказал. Кто-то вошёл ночью в запертую комнату мимо стражника с ключом и навсегда заткнул Крессу рот. Тихо, чисто, без единой капли крови — тем же аккуратным почерком, каким режут весь этот дом.

Так, Талия. Ты думала, враг сидит далеко, за Медными Трактами, и плетёт свою сеть издали. А он, выходит, уже в доме. Ходит теми же переходами, что и ты, ест за тем же столом. И теперь он знает наверняка, что кто-то под этой крышей умеет читать его чистые книги.

Считай быстро, Талия. И спи вполглаза.