Северину хоронят на третий день, без меня. Я не иду. Идти мне не к кому и незачем: женщина в том гробу убила моего отца, а та, что могла бы её оплакать, умерла ещё в ту осень, когда я поняла, кто подливал ему отвар.

Вместо похорон я работаю.

Смерть Северины — тоже цифра, и цифра говорящая. Я раскладываю перед Дамианом три даты, три смерти. Мой отец: здоровый мужчина, скорая хворь, отвары, «скоропостижно». Кресс: заперт под стражей в Соляном Пределе, дознание наутро, найден синим с белой коркой на губах. Северина: заперта под стражей в королевской тюрьме, показания даны накануне, найдена так же. Один почерк. Один яд. Одна рука.

— По отдельности каждая смерть — несчастье, — говорю я. — Вместе — подпись. Скейн подписывается трупами так же, как своими грамотами. И последнюю подпись он поставил там, где не должен был. В тюрьме короля.

Дамиан понимает раньше, чем я договариваю.

— Он убил узника под королевским замком.

— Под королевской стражей, королевским ключом. — Я киваю. — До вчерашнего дня это была тяжба купеческой дочери против лорда. Слово против имени. А сегодня в деле мёртвый узник короны. Кто-то вошёл ночью в тюрьму его величества и убрал того, кого его величество велел стеречь. Это уже не про меня и не про Скейна. Это про то, чей ключ в этом королевстве хоть что-нибудь значит. Такое корона не прощает. Не из жалости к Северине. Из-за ключа.

Я права. На другой день за нами присылают — не грамоту на дешёвой бумаге, как звали меня в Гильдию, а королевского дознавателя.

Мессир Атрел, дознаватель по особым делам, принимает нас в узкой комнате без окон, при двух свечах и писце в углу. Немолодой, сухой, с внимательными холодными глазами человека, что за жизнь выслушал столько лжи, что чует её раньше, чем она сказана. Он не кланяется Дамиану и не смотрит на меня свысока. Смотрит на нас обоих одинаково — как на возможных лжецов, пока не доказано иное.

— Узница, дававшая накануне показания, мертва в запертой камере, — говорит он без предисловий. — Это меня и привело. Я не люблю, когда в тюрьмах его величества умирают те, кому велено жить до суда. Говорите. И знайте: я проверю каждое слово. Соврёте в малом — не поверю ни в чём.

Я выкладываю всё. По порядку, по датам, как выкладывала бы приход и расход. Отец и отвары. Обитель и расписка «на помин души», выписанная на живую. Кресс и первый запертый труп. Письмо со знаком, пойманное на руке доносчика. И три листа показаний Северины, её рукой, подписанные накануне смерти: Фенн, Кальбеков, долги, цена.

Атрел слушает молча, изредка роняя вопрос — короткий, острый, бьющий в слабое место. Откуда у меня письмо. Кто свидетель передачи. Где теперь лекарь Фенн. Жив ли хоть один из тех, кто вёз меня в Обитель живой. Я отвечаю на каждый: за эти месяцы я привыкла, что каждую мою цифру будут проверять, и держу ответ на всё.

К концу второй свечи он откладывает перо.

— Я тридцать лет ловлю лжецов, госпожа Хартвуд, — говорит он. — И вы либо самая искусная из всех, кого я встречал, либо говорите правду. Склоняюсь ко второму. Искусный лжец не оставил бы себе столько мест, где его можно поймать, а вы сами мне их показываете. Так делают лишь те, кому нечего прятать. — Он встаёт. — Дело о смерти узницы короны я беру себе. А с ним и всё, что за ним тянется. Лорд, не лорд — в тюрьме его величества убивать нельзя. Готовьтесь. Вас вызовут держать ответ перед королевским судом. И там, госпожа Хартвуд, вы будете не обвиняемой. Вы будете свидетелем обвинения. Против дома Скейнов.

Вот так, за одну ночь и одну мёртвую вдову, всё переворачивается. Ещё вчера я была беглой покойницей, воровкой, самозванкой. Сегодня я свидетель короны. Теперь не Скейн тащит меня в суд. Наоборот: корона зовёт меня свидетельствовать против него.

Радоваться рано, и я это знаю прежде, чем успеваю обрадоваться. Пока показания Северины лежали у меня в подкладке, дорого стоили они. Теперь, когда корона назвала меня свидетелем, дорого стою я сама. Мёртвая Северина уже ничего не скажет. Мёртвая Талия — тоже. А Скейн умеет делать людей мёртвыми в запертых комнатах.

Он приходит за мной той же ночью.

Не сам, разумеется. Скейн не пачкает рук — на то у него люди. Их четверо, тихих, умелых, и приходят они не в дверь. Через крышу и окно, в тот глухой час, когда меняется городская стража. Я не сплю — я теперь сплю мало, — но первой отзывается не мой слух. Первой отзывается метка.

Она вспыхивает на запястье жаром, как тогда, в переходе, где меня ждал Виго. Жжёт так, что я вскрикиваю и просыпаюсь окончательно за миг до того, как чёрная тень отделяется от окна. Мой крик и её жар будят Дамиана за стеной в один и тот же удар сердца.

Дальше коротко и страшно. Он входит сквозь тонкую стену, не открывая двери, — ломает её плечом, — и в комнате делается светло от золота его глаз. Первого он встречает ещё в воздухе, у окна. Второго — у моей постели. Двое остальных не успевают ничего: против дракона в тесной комнате у человека с ножом нет ни единого счёта. Всё кончается прежде, чем прибегает разбуженная стража подворья.

Когда стихает, я сижу на полу, прижав к груди руку с меткой, которая всё ещё жжётся. Дамиан опускается рядом, берёт эту руку в свои. Метка гаснет под его пальцами — медленно, как уголь под водой.

— Она тебя предупредила, — говорит он тихо. — Метка. Она горит, когда тебе грозит смерть. И зовёт меня.

— Знаю. Второй раз уже. — Меня начинает колотить, теперь, когда всё позади и тело берёт своё. — Ваша милость. Один ушёл. Через крышу, в самом начале. Я видела.

Дамиан застывает.

— Ушёл, — повторяет он. — Значит, видел. Как ты вскрикнула прежде, чем они себя выдали. Как я вошёл сквозь стену в ту же секунду, без зова. — Он смотрит на метку, гаснущую под его ладонью. — Он видел, что нас с тобой связывает то, чего быть не должно. И расскажет тому, кто послал.

Так, Талия. Считай. У тебя есть корона, что зовёт тебя свидетелем, и есть срок до королевского суда. А у Скейна есть эта ночь, которую ты пережила, и человек, ушедший через крышу с тем, чего Скейн ещё не знал.

Тихий путь он потерял: в дело вошла корона. Короткий не вышел: тебя не достали ножом. Остаётся третий, и он страшнее обоих. Тот, на котором тебя не убивают.

Тот, на котором тебя забирают — чтобы через тебя забрать дракона.

Моли всех богов, Талия, чтобы человек с крыши бежал медленно. Потому что в тот час, когда Скейн поймёт, что ты истинная Дамиана Вардиса, он перестанет желать твоей смерти. Он захочет тебя живой. А это, ты уже чувствуешь, куда хуже.