Северина зовёт меня на другой день после суда.

Записку приносит служитель королевской тюрьмы, куда её увели прямо из зала: подлог доказан при всех, и до высокого разбирательства вдову держат под замком. На клочке дешёвой бумаги три слова, кривым, дрожащим почерком: «Приди. Прошу. Северина». Ни «дитя», ни «дочка», ни капли прежней ласки. Уже кое-что.

Дамиан против.

— Это ловушка. Или приманка. Она хочет выманить тебя из-под моей руки.

— Она под замком, ваша милость. Выманивать меня ей некуда. — Я складываю записку. — Женщина, что полгода назад торговала мной, как мешком соли, пишет мне «прошу». Так пишут, когда больше писать некому. Я хочу услышать, что она скажет.

Он едет со мной и ждёт в коридоре, со своими людьми: дальше меня не пускают. Свидание с глазу на глаз, так просила вдова.

Камера у Северины отдельная и не из худших — за деньги и под замком живут по-разному, а чужие деньги у неё ещё не все вышли. Но женщина, что поднимается мне навстречу с топчана, на прежнюю Северину не похожа. Платье измято, волосы не убраны, и лицо, которое она полжизни держала гладким и скорбным, обвисло и постарело за одну ночь на десять лет.

Мы смотрим друг на друга через тесную камеру. Я не сажусь. Она не предлагает.

— Пришла, — говорит она наконец. Голос сел. — Я думала, не придёшь.

— Что тебе нужно.

Она облизывает сухие губы.

— Мне нужно жить, Талия. — Просто, без обиняков, будто выкладывает товар на прилавок. — Меня повесят. За подлог, за твою «смерть», за всё. А если не повесят по суду, я не доживу до суда. Ты видела вчера, как он от меня отвернулся. Скейн. Я ему больше не нужна, а он не оставляет ненужных.

Я жду. Это я знаю и без неё.

— Ты пришла, — продолжает Северина, — значит, тебе что-то от меня надо. А мне надо от тебя. Значит, торг. Ты ведь любишь торг. Вся в отца.

— Не поминай отца.

Что-то в моём голосе. Она вскидывает на меня глаза и понимает: вот он, её товар. Единственный, что у неё остался.

— Хорошо, — говорю я, и говорю ровно, чего мне это стоит, знаю только я. — Торг. Но сначала не про тебя. Про отца. Ты его убила?

Она молчит.

— Говори, Северина. Ты хочешь, чтобы я просила за твою жизнь, — тогда говори правду, всю, с первого слова. Соврёшь хоть в одном — я встану и уйду, и ты останешься наедине со Скейном и палачом. Ты его убила?

Она садится на топчан, будто ноги не держат.

— Не своей рукой, — говорит тихо. — Отварами. Их привозил лекарь. Скейнов лекарь, тот самый, что после писал в Обители, кто когда «помер». Мэтр Фенн. Он сказал, от них человек угасает медленно, и никто не отличит от болезни. Я подливала. Каждый день, полгода. Твой отец таял, а я сидела рядом и держала его за руку.

Я стою у холодной стены. Кладу на неё ладонь, потому что иначе, кажется, не устою. Слушать это, глядя ей в лицо, я не могу, но и не слушать не могу тоже.

— Зачем.

— За долги. — Северина усмехается, страшно. — Мои. Первый муж оставил меня в яме, а Скейновы люди её выкупили и держали меня за горло, как держат всех. Отдай дом Хартвудов — и долг прощён. Не отдашь — пойдёшь по миру. Я выбрала дом. Твой отец мешал. Ты мешала. Мне сказали, чем убрать обоих, и дали чем. Я не спрашивала, кто велит. Такое не спрашивают. Но платили через контору Кальбеков, а за Кальбеками, ты сама теперь знаешь, кто.

Мэтр Фенн. Отвары. Кальбеков. Всё, что я собирала месяцами по крохам, эта женщина выкладывает мне за четверть часа — потому что ей больше нечего терять, кроме шеи.

— Вот мой торг, Северина. — Голос держу ровным. — Ты повторишь всё, что сейчас сказала, при свидетелях. Под запись. С именами: Фенн, Кальбеков, отвары, долги, кто платил. Подпишешь своей рукой. Сегодня, сейчас. И тогда на высоком суде я попрошу заменить тебе петлю изгнанием. Не помилование. Жизнь. Больше не обещаю, да больше тебе никто и не даст.

Она смотрит на меня долго.

— А подпишу — он убьёт меня раньше суда.

— Может быть. — Лгать ей смысла нет. — Но без подписи тебя повесят наверняка. С подписью есть хоть малый шанс, что корона тебя укроет, чтобы сберечь свидетеля против Скейна. Выбирай. Ты всю жизнь выбирала выгоду. Выбери и теперь.

Она подписывает.

Я привожу тюремного писца и людей Дамиана в свидетели, и Северина диктует всё заново, медленно, под перо. Имена, суммы, отвары, дни. Мэтр Фенн, что возил склянки. Контора Кальбеков, что платила. Дом, что был ценой. Когда доходит до отца — до того дня, когда он в последний раз узнал её и попросил пить, а она подала ему отвар, — я отхожу к окну и смотрю в решётку, потому что стоять к ней лицом больше не могу.

Три листа, исписанных с двух сторон, за её подписью и подписями свидетелей. Я прячу их в подкладку, к письму и к выпискам, туда, где у меня теперь лежит всё, что стоит крови.

— Талия. — Она окликает меня у самой двери. Я оборачиваюсь. — Он ведь и меня взял так же, как тебя. За горло, за долг. Я не оправдываюсь. Просто… ты думаешь, что победила его. А он не проигрывает. Он меняет тех, кем платит. Сегодня платил мной. Завтра заплатит тобой.

Я не отвечаю. Дверь закрывается за мной, засов ложится в паз — знакомый звук, только теперь по ту сторону не я.

Дамиан ждёт в коридоре. По лицу видит, что я несу.

— Ну?

— Всё. Она дала всё. Фенн, Кальбеков, отвары. Подписала. — Голос срывается на последнем слове, и я его выправляю. — Отца убивали полгода. Она держала его за руку и подливала.

Он ничего не говорит. Просто идёт рядом, близко, плечом, всю дорогу до наёмных комнат, и это лучше любых слов.

А наутро приходит тот же служитель. Лицо серое.

Северину нашли мёртвой в запертой камере. Ночью. Дверь на засове, ключ у стражи, а вдова лежит на топчане, синяя, с белой коркой на губах.

Тем же почерком. Тем, что Кресс. Тем, что мой отец.

Я стою с этой вестью и не чувствую ни горя, ни торжества. Только холод. Скейн дотянулся до своего свидетеля сквозь стены королевской тюрьмы, мимо стражи с ключом, за одну ночь. Убрал разменную монету, отыгравшую своё.

Так, Талия. Он показал тебе, что достанет кого угодно и где угодно. Мёртвых свидетелей у тебя теперь двое. Но их слова живы, у тебя в подкладке. Считай, сколько у тебя времени, прежде чем он придёт закрыть последний счёт. Твой.