Человека с крыши ищут три дня. Не находят.

Дамиан поднимает всех своих, посылает по трактам, платит за любой слух. Мессир Атрел, дознаватель, поднимает городскую стражу: беглый убийца — забота короны. Но человек ушёл чисто, как уходят те, кому за чистый уход платят вперёд. К третьему вечеру Дамиан возвращается ни с чем, и по тому, как он снимает перчатки — медленно, одну за другой, не глядя, — я понимаю: сам он думает то же, что и я.

— Он уже на Медных Трактах, — говорю я. — У Скейна.

— Да. — Дамиан бросает перчатки на стол. — И рассказал всё, что видел.

Мы не произносим вслух, что именно он видел. Незачем. Метка на моём запястье под рукавом теплеет сама собой, стоит Дамиану войти в комнату, и это теперь не тайна для нас двоих — только для остального мира. Пока для остального мира.

Атрел приходит на четвёртый день, и приходит хмурый.

Он раскладывает на нашем столе бумаги — не свои, чужие, снятые списки. Я узнаю почерк канцелярии, ровный, казённый.

— Королевский суд назначен, — говорит он без предисловий. — Через двенадцать дней. Его величество будет присутствовать лично: убийство в его тюрьме он воспринял как пощёчину, и правильно сделал. Вы, госпожа Хартвуд, — главный свидетель обвинения. От вас зависит, ляжет ли на дом Скейнов заказ трёх смертей или всё рассыплется в слово против имени.

— Двенадцать дней, — повторяю я.

— Двенадцать дней, за которые лорд Скейн должен сделать так, чтобы вы не дошли до скамьи свидетеля. — Атрел смотрит на меня прямо. — Я не буду вам лгать. Уберечь вас на двенадцать дней в этом городе трудно. Он уже показал, что достаёт из-за запертых дверей. А теперь у него не осталось тихого пути: и Гильдия, и подложные бумаги, и купленный суд — всё сорвалось. Ему остаётся одно. Вы.

— Я это знаю, мессир.

— Знаете. — Он собирает бумаги. — Тогда знайте и другое. Я приставил к вам своих людей вдобавок к людям лорда Вардиса. Не из доброты. Мёртвый свидетель мне бесполезен, а живой обрушит дом, который корона давно хотела обрушить да не имела чем. Двенадцать дней, госпожа Хартвуд. Доживите.

Он уходит. Я гляжу ему вслед и складываю: двенадцать дней я нужна короне живой, а Скейну — мёртвой или у себя. Двое сильных тянут меня в разные стороны, и я между ними, как спорный воз соли посреди дороги. Знакомое место. Я на нём выросла.

На пятую ночь я не сплю. Сижу у окна, как привыкла, и караулю — не рассвет, метку. Она молчит. Двор внизу полон людей Атрела и людей Дамиана, и это хорошо, но людей у Скейна больше, и это плохо.

Дамиан входит без стука. Он тоже не спит: за стеной я всю ночь слышу его шаги.

— Не там караулишь, — говорит он, садясь напротив. — Второй раз он через окно не пойдёт. Он умён. Он поменяет способ.

— Знаю. — Я отворачиваюсь от окна. — Оттого и не сплю. Думаю, каким.

— И?

— И выходит нехорошо, ваша милость. — Я растираю ладонями лицо. — Ножом меня в этом городе больше не взять, вы это доказали. Ядом? Я не ем и не пью того, чего не пробовал ваш человек. Огнём? Двор полон стражи. Он всё это уже пробовал, все тихие пути закрыты. Значит, следующий будет громкий. Тот, где не важно, сколько вокруг стражи. Тот, где меня просто увозят.

Дамиан долго молчит.

— Он не знает про метку наверняка, — говорит он наконец. — Только догадка человека с крыши.

— На такой догадке строят целые дома, ваша милость. Я всю жизнь на них строю. — Я смотрю на него. — Поставьте себя на его место. Вы годами валили дом Вардис по грамотам и почти свалили. И вдруг у дракона появляется купеческая дочь, которая читает ваши книги, ловит вашего крота, вытаскивает вас на королевский суд. Дракон возит её с собой, закрывает собой, ломает ради неё стены. А потом она вскрикивает за миг до удара, и он является без зова. Что вы подумаете?

— Что она ему дороже свидетельницы, — тихо говорит Дамиан.

— И что убить её — глупо. — Я киваю. — Потому что мёртвая свидетельница — это сорванный суд, не более. А живая истинная в руках врага — это дракон на цепи. Через меня он получит не тишину в суде. Он получит вас.

Дамиан встаёт и отходит к окну — туда, где только что сидела я. Стоит спиной, и по развороту плеч я вижу, чего ему стоит то, что он сейчас скажет.

— Тогда я увезу тебя. — Голос ровный, слишком ровный. — Сегодня. Тайно. Спрячу там, где ни Скейн, ни корона тебя не найдут, и сам буду стеречь. Пусть суд сорвётся. Пусть дом Скейна устоит ещё год. Живая ты дороже любого суда.

Вот оно. Впервые он говорит это вслух — то, что метка нашёптывает ему с первой ночи. Спрятать. Уберечь. Запереть в тепле и стеречь.

Я встаю и подхожу к нему сзади.

— Нет, ваша милость.

— Талия…

— Нет. — Я обхожу его, встаю между ним и окном, чтобы он смотрел на меня, а не в темноту. — Помните, о чём мы условились у костра? Ни владения, ни клетки. Вы хотите спрятать меня, как ваш отец прятал вашу мать. Из любви, из страха — неважно. Кончится тем же. Через год в тёплом тайнике будет сидеть тихая женщина, которая когда-то умела считать. Я лучше сяду в скамью свидетеля и рискну шеей, чем доживу свой век спасённой.

Он смотрит на меня сверху вниз, и в золоте его глаз мешаются ярость и что-то, чему я всё ещё боюсь давать имя.

— Ты понимаешь, что просишь меня отпустить тебя под нож. Зная, что метка не даст мне усидеть на месте. Что каждый раз, как тебе грозит смерть, она будет драть меня по живому.

— Понимаю. — Я не отвожу взгляда, хоть это и трудно. — И прошу не отпускать. Прошу стоять рядом. Разница огромная, ваша милость. Отпустить под нож и запереть от ножа — это два конца одной верёвки. А я прошу третье. Идти со мной к скамье свидетеля и держать. Не вместо меня. Рядом.

Он молчит долго. Потом делает то, чего я не жду: берёт мою руку — ту, с меткой, — подносит к губам и прижимается к запястью, к самому следу. Метка вспыхивает под его губами не болью — теплом, и это тепло растекается выше локтя, к сердцу, так, что у меня перехватывает дыхание.

— Рядом, — говорит он мне в запястье. — Хорошо. Рядом.

Мы стоим так дольше, чем нужно, у тёмного окна, и впервые за всё это время я не считаю. Ни дни до суда, ни людей во дворе, ни выходы. Просто стою, и его губы на моём запястье, и метка гудит между нами двумя, живая.

А потом внизу, во дворе, кричат.

Не так, как кричали в ту ночь, коротко и страшно. По-другому — растерянно, многими голосами разом. Мы отшатываемся друг от друга, Дамиан уже у окна, и по тому, как он застывает, я понимаю: случилось не с нами. Случилось с кем-то.

Во двор, шатаясь, входит человек. Один из тех, кого Атрел послал стеречь Юста у воскобоя Тмарика. Он держится за бок, и между пальцами у него черно.

— Старика взяли, — хрипит он, оседая на руки подбежавшей стражи. — Юста. И книги. Пришли под утро, много, тихо… мы не успели. Увезли на восток.

На восток. К Медным Трактам.

Так, Талия. Ты стерегла себя. Ты стерегла метку. А Скейн, не сумев взять тебя, взял то, без чего твои показания — половина. Старика, что заверит настоящие книги. И сами книги. Он не идёт на тебя в лоб. Он выдёргивает из-под тебя опоры, одну за другой, как выдёргивал их из-под Дамиана двадцать лет.

И теперь у тебя есть выбор, которого он от тебя и ждёт. Сидеть под охраной и прийти на суд с половиной доказательств. Или пойти за стариком туда, куда тебя весь этот год так старались не пустить. На восток. К нему.