Дергаюсь, присев на постели, когда с тихим щелчком дверь палаты открывается.

С появления Эмс на свет нас всегда было только трое.

Во всей случившейся суматохе я забыла сообщить о случившемся Матвею и теперь не без удивления наблюдаю за приближением широкоплечей фигуры в белом халате.

От осуждения в его взгляде неуютно. Закусив щеки изнутри, я наблюдаю за тихим гневом Аристова.

Эмми недавно заснула, температура начала падать всего час назад. Но медленно, очень медленно.

— Какого черта? Я узнаю от своей девушки, которой сообщил твой жених, узнавший от твоего друга, что моя мать и его дочь в больнице? — он шепчет, но делает это так, что сквозь землю провалиться охота.

Я вообще никому ничего не сообщила. В транс впала и вышла только сейчас, кажется.

Неуютная скованность переходит в агрессию. Он-то спал этой ночью или чем там занимался со своей малолеткой?!

Это я со вчерашнего вечера места себе не находила.

— И тебе доброго утречка. Не шуми, она только что заснула, — хриплю, сдвигая к переносице брови. — Температура падает, ты можешь возвращаться к своей «девушке».

Шиплю не без яда во фразах.

Правда, Аристов быстро сдувает всю мою спесь, больно хватая за запястье и, рывком дернув вверх, выталкивает в больничный коридор, а затем и на пожарную лестницу, подальше от косых взглядов дежурных сестер.

Холод пожарной лестницы пробирается сквозь тонкую одежду, но внутри у меня полыхают пожары. Я понимаю, что он прав: отец должен был узнать первым, но его недружелюбный, обвиняющий тон гасит во мне любое желание извиниться. Вместо этого в горле горьким комом стоит имя Нельсон.

— Как благородно с твоей стороны, Матвей. Оторвался от своей куклы ради визита в больницу? — ядовито бросаю я, пытаясь высвободить руку. — Небось сильно расстроилась, что прервался ваш «интимный досуг»?

Меня трясет. Я почти физически чувствую на нем запах её приторных духов. Сама мысль о том, что он приехал к нам с дочкой прямиком из её постели, невыносима.

Завожусь, истерикой на грани обморока от бессонной ночи и ревности, которую отчаянно пытаюсь отрицать.

— Перестань, — глухо роняет он.

Не обращая внимания на мои протесты, Матвей делает шаг и обхватывает меня за плечи, притягивая к себе.

Всхлипываю, уткнувшись носом в его грудь, позволяю укачивать себя, как маленькую. И эта внезапная нежность пробивает брешь в моей броне.

— Я так испугалась… — шепчу перед тем, как резко отстраниться, демонстрируя ему покрасневшее запястье. — И ты еще... схватил меня так грубо. Больно!

Я вижу, как его зрачки расширяются. Он снова притягивает меня. Чувствую, как его пульс внезапно ускоряется, превращаясь в дробный, рваный ритм под моей щекой.

— Прости, — выдыхает он, поднося к губам мою руку и бережно зацеловывая красные следы от своих пальцев. — Я тоже безумно испугался за Эмми. Ингрид толком не смогла объяснить, что случилось, сказала про скорую и больницу... А ты не брала трубку. У меня внутри всё перевернулось.

При упоминании её имени я снова взвиваюсь, пытаясь вырваться.

— Пусти! — дергаю руку, пытаясь высвободить её. — Иди к ней! От тебя пахнет... пахнет ею! — кричу, задыхаясь.

Матвей стискивает меня крепче, игнорируя истерику.

Он негромко смеется — этот короткий, сухой смешок заставляет меня замереть.

— Ты бредишь. У тебя жар? — шутливо трогает мой лоб, проверяя температуру. — Тише, девочка, шшш... От меня пахнет только мной. Эту ночь я провел один. Отвез Ингрид домой сразу после ужина.

Я замираю, вся агрессия куда-то испаряется, оставляя после себя звенящую пустоту и облегчение после сказанного им. Снова вдыхаю его запах — чистый, знакомый, пахнущий спокойствием и чем-то глубоко родным.

Как же сильно я запуталась...

Отодвинув меня на вытянутых руках, Матвей расплывается в наглой, пугающей меня усмешке.

— Ты что, ревнуешь? — он буквально скалится, наслаждаясь моментом.

Этот его тон мгновенно приводит меня в чувство.

Отрезвев, резко отстраняюсь, приваливаясь к холодным перилам спиной. Скрестив руки на груди, пытаюсь вернуть лицу безразличный вид.

— Кому ты нужен, Аристов. Мне просто не нравится запах дешевых борделей рядом с ребенком.

Мелкая дрожь никак не унимается. Стою, опустив голову, ссутулившись. Мои оправдания в такой подаче звучат жалко.

Матвей снова приближается, на этот раз со спины. Две его широкие и теплые ладони опускаются на мой живот. Встав неприлично близко, он обнимает меня без доли пошлости или грязи, как когда-то, очень-очень давно.

По старой невыключенной памяти запрокидываю голову ему на плечо, позволяя себя качать.

Матвей трется колючей щетиной о мой висок, выдыхая слова прямо в кожу. Он обещает, что всё будет хорошо. Говорит, что уже переговорил с врачом и болезнь Эмми — не катастрофа. Напоминание о том, сколько раз мы сами горели от жара в детстве, дышали над картошкой и пили луковый сок с медом, и вовсе вышибает смех.

Шепотом он напоминает, что я больше не одна, что он всегда будет рядом.

И я верю.

Господи, я опять ему верю — мне просто необходимо почувствовать близость человека, искренне разделяющего мои переживания.

Я уверена: Шон тоже стал бы успокаивать, заверять в лучшем и сделал всё от него зависящее. Но едва ли его поддержка сработала бы хоть вполовину так же эффективно.

Как бы тепло Шон ни относился к Эмми, она не его кровь. Именно сейчас я ощущаю это с беспощадной четкостью.

— Дай мне своё расписание, — негромко раздается над ухом. — Я смещу свои тренировки, у тебя, насколько я помню, важный этап. Мы справимся, Буба, доверься мне.

У него подготовка к бою в самом разгаре, но он планирует график таким образом, чтобы я могла не бросать своих учениц.

Я поражена до глубины души. И поражает даже не его готовность бескорыстно помочь, а то, что он вообще в курсе моих дел.

Матвей прав: пришло время быть взрослыми и цельными. Пока Эмс в больнице, нам нужен четкий план, в котором она ни на минуту не останется одна.

В конце концов, пять дней — это не вечность. Нас двое, и мы обязательно справимся. Впервые за долгое время я чувствую, что мы снова на одной стороне.