Мы с Аристовым, несмотря ни на что, отличная команда.

Справляемся со всем миром.

Меньше, чем через пару часов, у меня последнее заседание коллегии о переводах и зачислениях.

У Матвея со вчерашнего дня начался сгон веса, и полная задница, как обычно это бывает за пару дней перед шоу.

Шон, если и расстроился, узнав о срыве мини-каникул, виду не подал, наоборот, в очередной раз проявил терпение и поддержал.

Виделись мы редко: урывками в его обед или короткими вечерами, когда он заезжал проведать Эмми. И даже эти жалкие часы умудрились спустить на пару стычек. Пока количество Тедов у Эмми росло с трех до пяти, Шон настойчиво пытался учить меня жизни.

— Почему он не может провести с ребенком хотя бы ночь? — возмущался Шон, активно жестикулируя. — Всего одну ночь! Ты бы поспала дома, со мной. Он ее отец, в конце концов. Я бы на его месте…

— Шон, при всем моем расположении к тебе, ты не на его месте. Мы с Матвеем так решили: он отсыпается ночь дома, встает рано утром и тренируется, меняет меня почти на целый день, а потом до глубокой ночи продолжает тренировки. Он весь свой режим нарушает ради нас.

— Ради «вас»? — он выделил последнее слово сарказмом, обрубая желание продолжать.

Разговор завял сам собой. Шон уехал и пропал на целые сутки — ни звонков, ни сообщений.

Я тоже не искала повода заговорить первой, ждала, пока он сам не объявится.

На его сегодняшнее предложение пообедать отшутилась: мол, есть придется в машине, пока будем прорываться к студии Малого театра.

Шон шутки не понял и воспринял всё буквально, пообещав заехать за мной и подбросить.

Короткое сообщение от Миллера: «Выехал», — оповещает о том, что в моем распоряжении всего четверть часа.

Теперь остается дождаться Матвея, который задерживается уже на десять минут.

— Hi there, Ms. M! (Привет, мисс М.!) — бодро заходит доктор. — How's the spirit? Are we feeling brave today? (Как настрой? Мы сегодня храбрые?)

Выяснилось, что мистер Уокер — заядлый болельщик, Аристова узнал сходу. В качестве благодарности Матвей пообещал ему две проходки, после чего Эмми стала вип-персоной в госпитале. Двойные порции пудинга и лояльные часы посещения — приятный бонус.

— Emmy will be back from her final check-up shortly (Эмми скоро вернется с финального осмотра), — продолжает улыбчивый мужчина. — The lab results came back clear, so we're discharging you tomorrow. You can share the good news with the young miss and Mr. Aristov (Пришли чистые результаты анализов, так что завтра мы вас выписываем. Можете обрадовать юную мисс и мистера Аристова отличными новостями).

— Какие поводы для радости?

Раздается знакомый баритон. Перевожу взгляд на дверь, выпучивая глаза: вошедший в палату Матвей выглядит как онкобольной. Волосы коротко острижены, лицо высушенное и уставшее, глаза покрасневшие от недосыпа, щеки впалые, на обветренных губах тень вымученной улыбки.

По инерции поднимаюсь и, не сводя с него глаз, подхожу, чтобы обнять. Почему-то кажется, что именно это сейчас очень правильно.

Матвей сейчас здесь не только из-за дочки. Он здесь ради меня в том числе. Ему бы отдохнуть, поспать, но он рядом, как и обещал.

— Well, I'll leave you to it (Что ж, не буду вам мешать), — сообщает ординатор, прикрывая за собой дверь.

— Нас завтра утром выписывают, — счастливо шепчу, обхватив его за шею. Матвей чуть склоняется под натиском моего веса. — Не верится, Мо, мы справились.

Под пальцами чувствуется едва заметная дрожь. Кажется, я слишком сильно сдавливаю его обезвоженное тело, иначе не могу объяснить одышку.

Отдаляюсь, продолжая улыбаться ему самой искренней и теплой улыбкой. Вглядываюсь в его глаза, бегло прохожусь по заострившимся чертам лица.

Он не улыбается в ответ, смотрит в упор придавливающим взглядом: на губы, шею и снова на губы. Кадык дергается, и в этой вязкой тишине уже невозможно понять, кто из нас тянется первым.

— Кажется, я не вовремя, — вышибает голос Шона, раздавшийся за моей спиной. Вот же Бин! — Мы едем или твои планы изменились? — обращается ко мне так, будто Аристов — пустое место.

Подавив первый шок, натягиваю маску невозмутимости и, во избежание очередного скандала, плетусь к Шону, обнимаю крепко, благодаря небеса за то, что уберегли меня снова.

Каждый раз, когда нас с Матвеем примагничивает какая-то неведомая сила, сердце сбоит и голова отключается, обязательно кто-то вклинивается, сменяя полярности нашего притяжения.

— Шо, Эмми здорова, и завтра мы едем домой! — с напускным воодушевлением сообщаю. — Я так счастлива, врач только что сообщил эту чудесную новость.

С собственническими замашками Шон победно скалится, опуская руку чуть ниже талии. Не успеваю снова обратиться к небесам, когда ощущаю волну темной ярости, исходящей от Матвея. Его глаза, провалившиеся от сгонки веса, сейчас кажутся черными дырами.

С облегчением отмечаю, что Миллер, кажется, расслабляется. Хочу убедиться, посмотреть на него, но стоит чуть приподнять голову — Шон перехватывает инициативу и впивается в мои губы резким, демонстративно-агрессивным поцелуем.

— Идем, детка, у нас с тобой всего час, а у меня на тебя большие планы.

Втыкает флажок первенства прямо перед носом Матвея, который больше на нас не смотрит. Стоит лицом к окну, упираясь костяшками в подоконник.

Шон действительно умеет поражать: у входа нас ждет настоящий лимузин — вычурный и длинный, как в старых американских фильмах. Самый настоящий ресторан на колесах.

— Ты серьезно? — я оглядываюсь на Шо, едва подавляя смешок.

— Захотелось удивить тебя в стиле Чака Басса, — он улыбается в ответ, довольный произведенным эффектом.

И у него получилось. Иногда я совсем забываю, что за маской востребованного брокера и безупречными манерами высшего общества скрывается парень, который старше меня всего на пару-тройку лет. С ним легко. Мы на одной волне, и наша разница в возрасте кажется идеальной — в отличие от той пропасти в десять лет, что всегда разделяла меня с Аристовым.

В салоне Шо предлагает выпить, но я привычно отказываюсь. Зато китайская еда в бумажных боксах залетает на ура.

— Кажется, прошлый раз был сорван по моей вине, — говорит он, наблюдая за моим аппетитом. — Решил, что пришло время наверстать упущенное.

После сытного обеда я чувствую себя почти безгранично счастливой: Эмс завтра выписывают, рабочий вопрос вот-вот закроется, а мы с Миллером обнимаемся на заднем сиденье, как в культовом сериале. Лиам уже приземлился и обещал сразу приехать к нашей "мармеладке" — это чертовски кстати, потому что у нас нарисовалась накладка. Матвею нужно уехать на тренировку до того, как я освобожусь.

Боже, Мира, ну сколько можно? Почему в твоей голове всё до сих пор вращается вокруг Аристова?

От этой мысли поцелуи Шона резко приобретают вкус дегтя, а его руки начинают казаться чужеродными.

— Шо, давай притормозим? — прошу я, когда он укладывает меня на широкое сиденье и вклинивается между моих ног. — Здесь водитель, мне не по себе...

Но он просто отмахивается, продолжая настойчиво тереться об меня пахом. Моё либидо сейчас — в самой низкой точке, желание нулевое. Чувствую себя грязной предательницей.

Дрянью и той самой настоящей кокоткой, думающей о ветреном мудаке в объятиях чудесного парня.

— Детка, у меня скоро член отвалится, меня достало дрочить в душе, — его голос падает до хриплого шепота, пока он активно задирает подол моего платья к талии, пытаясь стащить белье. — Я люблю тебя. А этот боксер… он вечно рядом, у меня просто голову сносит.

— Он не боксер, — зачем-то поправляю я, и Шон резко замирает. В салоне лимузина повисает звенящая, нехорошая тишина.

— Cunt (Пизда), — выплевывает он, и в этом коротком ругательстве столько яда, что я невольно сжимаюсь. — Ты из всего, что я сказал, услышала только это?

Резко отдергиваю подол, выбираясь из-под его возбужденного, заряженного агрессией тела. Такой злобы я от него не ожидала — она пугает, душит. Быстро привожу себя в порядок и отворачиваюсь к окну, глядя на проносящиеся толпы людей. Разговаривать не хочется. Хочется, чтобы он просто исчез.

— Ми-и-ра, — протягивает имя так, будто пробует на вкус свою власть надо мной. — Мне не нравится, что он постоянно крутится рядом. Не нравится, как смотрит на тебя, и то, что он имеет наглость к тебе прикасаться. Когда я зашел в палату и увидел вас вдвоем… Shit (Дерьмо), если бы я не знал, что он каждый день дерет Нельсон, я бы, наверное, с катушек слетел.

Его слова бьют под дых. Я не знаю, что цепляет сильнее: то, что мой жених в курсе подробностей интимной жизни бывшей, или то, что мой бывший «каждый день дерет» ту же бывшую. Внутри всё переворачивается.

Ну что со мной не так?

— Мии'р, я правда боюсь, что мы отдаляемся, — его смягчившийся голос приобретает жалостливые нотки. — Лиам просил его не втягивать. И маленькая харибошка меня больше не любит. У меня такое чувство, что этот боксер просто забирает у меня всё. По кусочку. Каждый день.

— Бокс и ММА — это разные виды спорта, — бросаю, чтобы не молчать.

— Да насрать!

Бередя его рану, наблюдая, как он снова заводится, подсыпаю соль, сама же злюсь на закономерную реакцию.

— Приехали. Спасибо за обед, — вспоминаю свою привычку уходить громко и со всего маху шарахаю дверью лимузина.

Весь консилиум сижу как на иголках, ругая себя за неблагодарность и взвинченность. Во всем виновата эта проклятая событийность: кажется, сколько бы я ни гребла, я не сдвигаюсь с места. Вечная борьба с течением — одна западня заканчивается, другая тут же захлопывается за спиной. Наплевав на коллег, открываю под столом чат. Пальцы мелко дрожат, пока набираю сообщение:

«Шо, прости меня, дорогой. Я эмоционально выжата. Ты никогда не ругался при мне, и мне стало не по себе... Твой напор, водитель — всё это просто не располагало. Прости меня, пожалуйста. Как я могу загладить свою вину?»

Со мной всегда так: я вечно всё порчу, ломаю и обижаю тех, кто мне дорог.

Я предательница, дезертир и беспринципная сука.

Эта мысль грызет меня всю обратную дорогу в больницу, не отпускает и в палате, сопровождаемая фоновым рассказом Лиама о поездке.

Боже, как же хорошо, что он вернулся.

— Рано утром я заеду в Сохо и привезу вам с мамой маффины, — обещает Лиам, поправляя на Эмми ободок с мышиными ушками. — Приедешь домой, а там гора сладостей и сувениров. Вас точно не нужно встретить? — он переводит взгляд на меня.

— Нет, — опережает меня дочь. — Мой папа обещал, что заберет меня сам. Он приедет обязательно, потому что потом ему нужно будет драться.

Эмми поворачивается ко мне и с самым серьезным видом, какой только может быть у ребенка, оправдывает отца:

— Драться — это плохо, но папа хороший, он соревнуется. Это его работа.

Я смотрю на неё и чувствую, как горло перехватывает спазм.

— Конечно, Эмс. Твой папа самый лучший. Он никогда не ударит просто так и обязательно приедет за нами завтра.