— Найдъеться минутка? — раздается приторно неприятный голос Нельсон. — Твоя дочка повела Матвея в комнату, хочет что-то ему показать. Мы после этого поедъем к нему домой.

Не знаю, специально она посвещает меня в их планы, испытывая тем самым на прочность, или по тупости своей блондинистой ляпает, в любом случае успеха добивается — внутри все стынет. Особенно от того, что, спрашивая об этом, она опирается на тот самый стол, где Матвей совсем недавно меня ласкал. Пока она «скучала и ждала».

— Конечно. Но если ты о ночевке после боя, я по-прежнему пас, — произношу, больше не глядя на нее.

— Ми… Могу я тебья так называть? — она хлопает ресницами, пытаясь изобразить дружелюбие. — Тебья так все зовут. У тебья очень красивое имя, но оно для менья слишком сложное в произношении.

Кожа на руках чешется от желания пресечь это сближение. Хочется рявкнуть, что так меня зовут только близкие, к которым она не относится и не будет относиться никогда.

Но я молчу, примерив маску «послушной девочки».

Птичья натура внутри меня, просыпаясь, берет верх: страус отчаянно ищет ближайшую песочницу, в которую можно занырнуть, прячась от этого абсурда.

— Окей, — соглашаюсь, делая скидку ее хреновому русскому. — Так что ты хотела?

— Нье знаю, знаешь льи ты, но Шон, он стал моим первым.

Дергаюсь.

— Не уверена, что должна это знать, — парирую.

— Простьи, ецли лишнее говорю, в общьем. Я долго злилась, что после крупной ссоры он совсем исчез, а потом вдруг появилась ты, и он сказал, что мьеждю нами всье акончино, — старательно ломает язык дама с собачьим именем. — После этого мне совсем не хотьелось отношений, пока я не встретила Матвея. Он… — она делает паузу со вздохом. — Он мнье очен нравиться, и, кажется, я влюбляюсь. Ми, я бы хотела тебя попросить не портить больше мою жизн и не лезть в мои отношения.

Шокирована ли я данной просьбой или даже претензией?!

Да, черт возьми!

У меня и в мыслях не было портить ей жизнь. Она вообще меня мал волнует. Бесит до колик она и ее семья, но я бы лучше обошла их стороной, чем хоть как-то соприкасалась с этим снобьем.

— Ингрид, — заставляю себя посмотреть на нее, — Матвей меня не интересует, он отец моей дочери, это да. Но, если ты забыла, у нас с Шоном свадьба очень скоро. И ты меня, конечно, извини, но к вашему расставанию я не имела ни какого отношения. Я знать о тебе не знала до первой нашей с тобой встречи, к которой Шон уже сделал мне предложение.

— Это хорошо, — довольно кивает она. — Просто даже семейные люди расходятся, а вы еще не женились. И стоит тебье хоть как-то появиться, Матвей ведет себья не по свойски. Я пробовала говорьить и с ним, но он сердится начал.

— Если тебе нужно подтверждение — ты его получила. Я не собираюсь лезть к вам.

— Тагда спасибо, Ми. Папа с Матвеем уже подписали контракт, — зачемпто продолжает сыпать бесполезной информацией. — Папе нравиться Матвей, не хотелось бы портить их… бизнес.

Вот тут подвисаю, потому что я-то была уверена, что их сделка — это разовый бой, после которого Аристов покинет Штаты.

— Прости, я не понимаю… какой контракт?

— Ой, я точно нье знаю подробностей, — у Ингрид случается очередной приступ «языкового критицизма». Хочется подойти и постучать по её голове, как по старому телевизору, чтобы картинка прояснилась. — В общьем, расторжение их договора будет… как это сказиать? Дорого и плохо. Очень дорого.

Больше ничего выудить не удается — в столовую входит Матвей.

В одной руке он держит Эмми, в другой — плотную скрутку бумаг.

Я опираюсь бедрами на край стола, в упор разглядывая Аристова. Ингрид еще что-то говорит, стоя совсем рядом, но я её не слышу. Мой взгляд прикован к её ладони.

К тому, как спокойно она лежит на поверхности, где совсем недавно…

Сжимаю зубы до скрипа.

Интересно, она чувствует хоть что-то? Какое-то эхо? Или для неё это просто мебель, кусок дерева и пара гаек?

В голове слишком громко стучит пульс: сколько недель назад на этом самом месте Матвей сдирал с меня одежду, а я плавилась под его ладонями? Если бы не Лиам, мы бы дошли до конца прямо здесь. Страсть тогда была такой концентрированной, что её можно было пить, взахлеб.

Матвей отвечает мне тем же — тяжелым, сканирующим взглядом, от которого под кожей начинают бегать искры. Поздно вспоминаю, почему все это время старательна избегала прямого зрительного контакта с ним. По тому, как темнеют его зрачки, понимаю — он помнит. Он думает о том же самом.

— Чито это? — Ингрид тянется к бумагам в его руках, пытаясь разбить тишину. — Это рисунки? Можно посмотреть?

Матвей едва заметно качает головой, опуская дочь на пол. Сверток подчеркнуто резко сует в задний карман джинсов, подальше от её любопытных пальцев.

— Поехали? — бросает команду «Грите», не глядя на неё. — У ребят ранний вылет, Мирославе пора укладывать малышку.

«Мирослава».

Снова полное имя. Стена льда в километр высотой. В ту ночь, когда он ушел от меня босиком, не было столько холода — я снова была его Мирой.

Когда он называл меня прежним «Бу», дыхание перехватывало. А потом я его остановила… пресекла нашу очередную ошибку.

И, кажется, тот раз действительно был последним.

Теперь окончательно — Мирослава.

Когда за ними закрылась дверь, я почувствовала себя обескровленной. Но вида не подала: до последнего «хорошая и послушная» девочка.

Искупала дочь, подготовила ко сну. Эмми заснула подозрительно быстро, не дослушав короткую сказку про «Русалочку».

Не знаю, как долго сижу на краю её кровати, не в силах отстраниться. Нужно проверить документы и еще раз переговорить с Ли. Но вместо этого безостановочно вдыхаю любимый запах, в котором сегодня отчетливо проступили горьковатые нотки цитруса, смаргиваю подступившую влагу и осторожно целую спящую макушку. Перед глазами стоит сцена в гостиной, в ушах — её звонкое, на всю комнату: «папуля».

— Ну и устроила ты сегодня диверсию, мармеладка… — шепчу я, припоминая бледное лицо Шона.

Прижимаюсь губами к её лобику и замираю. Сердце делает кульбит, падая в желудок. Кожа слишком горячая. Обжигающая.

Эмми горит.

Я ошиблась, настоящая диверсия случается глубокой ночью — цифры на градуснике ползут к отметке тридцать девять и пять.

Выжигающая лихорадка.

Приложив не мало усилий на уговоры, отправляю переживательного Ли в командировку. В эту секунду я не вспоминаю ни про собственную работу, ни про отчетные выступления, от которых зависят зачисления и переводы моих девочек. Ни тем более о сорванных «мини-каникулах» и обещаниях, данных Шону.

Когда врачи сообщили мне о беременности, я дала себе слово ставить растущую внутри меня жизнь превыше всего. И сейчас, спустя годы, этот обет — единственное, что имеет вес.

Там, за порогом детской, весь остальной мир перестал существовать.

Всё потеряло значимость в ту секунду, когда я почувствовала жар…