В собственном доме я все еще хозяйка. Скоро всё изменится: переезд, другой адрес, другой статус. Там Шон перестанет быть гостем, ему не нужно будет ждать назначенного часа, чтобы приехать к ужину. Он будет там всегда.

Думаю об этом отрешенно, прикладывая к груди два платья на выбор. В сущности, они одинаковые — разница лишь в цвете и длине подола.

— Бери розовое, это на все сто твой цвет, — поднимаю глаза на замершего в дверях Лиама. — Ну как? Готова? — сощурившись, изучает мою мимику.

— Вполне, — вру нам обоим, натягивая дежурную улыбку.

— Ты похудела? — Ли хмурится. Он и так вечно ворчит, что от меня скоро одна тень останется. — Ми, на тебе лица нет.

— Предсвадебный мандраж, — отмахиваюсь я, четыре потерянных килограмма скрыть сложно. Ребра проступили отчетливее, ключицы стали слишком острыми. Но я делаю вид, будто так и задумано. — К тому же, я панически боюсь не влезть в платье от Веры. Ты же знаешь эти правила...

— Да-да, не платье подгоняют под невесту, а невесту под платье, — театрально закатывает глаза Лиам, вызывая у меня короткий, сухой смешок. — Шо звонил, они будут минут через десять. Эмми не в духе, сказала, что засядет за мультики и рисование. Могу чем-то помочь, пока ты наводишь марафет?

— Достань вино и заправь салат, пожалуйста. Мне как раз хватит десяти минут.

В последнее время я стала пугающе послушной. Делаю, что велят, стараюсь всем угодить, работая на чужое счастье. Вот и сейчас — смотрю на свое отражение в розовом шелке, задаваясь вопросом: а чего хочу я сама?

Нужен ли мне избитый шик? Весь этот шумный балаган с трехъярусным тортом и известным на весь мир шлейфом от кутюр?

Наверное, это и есть тот самый «синдром невесты», когда всё кажется не тем и не так.

Почему-то вдруг до боли захотелось тихой церемонии. Платья без кричащего имени на бирке, сшитого специально для меня, учитывающего каждый изгиб и каждый мой изъян. А вместо пафосного кондитерского шедевра — простой пирог по рецепту бабушки Нины, который дед испек бы своими руками. Да, определенно, это всё нервы. Весь этот водоворот, в центре которого — разлука с моей малышкой.

— Идем кушать? — заглядываю в детскую. — Там «Мо» пришел.

Заманиваю главным козырем, но Эмми даже не оборачивается.

— Дорисую и приду.

— Тебя подождать?

— Нет.

Внутри всё поджимается. Это первый раз, когда она не несется к отцу быстрее ветра.

— Малышка, что не так?

— Всё хорошо, мамуль.

Это её «мамуль» — мое единственное успокоительное.

Ну что ж.

Вдох… выдох…

Время быть послушной куклой, угодливой хозяйкой и неотразимой невестой.

— Всем привет! Рада, что вы доехали.

Натягиваю на лицо свою лучшую парадную маску — ту, с которой выходила на поклоны после выступлений, с кровящими стопами и перебитыми пальцами.

Ингрид подставляет щеку, и я послушно целую пустоту рядом с её кожей. В нос бьет приторно-сладкий шлейф её парфюма — провоцирующий будущую мигрень. Матвея удостаиваю лишь мимолетным кивком.

Я не смотрю ему в глаза, придерживаюсь работающей тактики, но кожей чувствую, как его взгляд сканирует мой розовый шелк.

Несколько шагов — и Шон тут же притягивает меня к себе. Пальцы впиваются в бок слишком сильно, требуя признания его прав. Нежный прежде поцелуй перерастает в затяжной акт обладания. Эта сцена пахнет не искренностью, а имущественным ярмом.

Он впечатывает меня в себя, по-видимому, транслируя Аристову: «Смотри. Моё. Выкуси».

Меня обдает волной душного раздражения. Настолько резко, насколько позволяет приличие, отстраняюсь, разрывая этот фальшивый контакт, награждаю Шона взглядом, который должен его отрезвить.

— Эмс скоро спустится, просила не мешать, — пожимаю плечами, стараясь переключить внимание на гору пакетов из магазинов игрушек.

До дня рождения еще полторы недели, а подарки уже посыпались, как из рога изобилия.

Смешно и тошно одновременно наблюдать, как два взрослых лба азартно соревнуются за лояльность четырехлетней девочки.

— Ми-и-ира, дорогая, тьи сегодня просто ослепительна, — Ингрид устраивается за столом, расправляя юбку с грацией шальной львицы. Не как успела дать, до моего прибытия?! — Надеюсь, тьи помошешь нам разговорьить Матвея? Сама знаишь, наедине он гораздо... общительнее.

Она делает крошечную паузу перед последним словом, и в этой тишине отчетливо слышится скрип кровати в квартире Аристова.

Вот же сучка.

— Ингри! — окликает ее Матвей сухим щелчком кнута.

Он осаживает её одним взглядом, но пуля уже выпущена и попала точно в цель.

Внутри всё клокочет, поднимаясь к горлу горячей волной. Хочется просто впечататься лбом в этот стол, который я так старательно накрывала, а еще лучше — намотать её жидкий хвост на кулак и впечатать фейсом о тейбл. Кажется, только звон фарфоровых осколков смог бы заглушить этот дребезжащий, фальшивый смех. Однако «послушная девочка» внутри меня всё еще держит спину, изображая радушие.

Так и знала, что каждый здесь будет метить свою территорию, хорошо, есть заготовленная тема про MSG.

Ингрид тут же подхватывает повод, восторженно щебеча о вечеринке, которую она — «какая молодец» — уже успела организовать. Она многозначительно намекает на их с Матвеем «интимный досуг», делая из него большой секрет. Хотя секретом, на самом деле, является не сама близость — в ней-то как раз никто не сомневается, — а лишь место, где они собираются уединиться.

— Если хочьешь, я потом по секрету тебье расскажу, — подмигивает мне так приторно, что зубы сводит. — Может, вы с Шоном присоединитесь к нам?

— Спасибо, но нет, — отрезаю я, стараясь, чтобы голос не превратился в скрежет пуантов по паркету. Видимо, промахиваюсь, о чем говорит прямой взгляд Ли и вздернутые брови Нельсон. — Извини, я совершенно разнервничалась, Эмми улетает с Ли в Париж, и для нас обеих это первая такая долгая разлука. Она и так места себе не находит: храбрится, обещает быть взрослой, но я-то знаю — под утро она всё равно по привычке будет искать меня рукой на подушке. А после свадьбы... — я делаю паузу, намеренно глядя в этот момент на Аристова. — В общем, она только вернется, и я хочу провести с дочерью каждую оставшуюся минуту. Так что пока — никаких ночевок вне дома.

Зачем-то в этот момент я снова смотрю прямо на Аристова. Проверяю, дошло ли?

Малолетняя интриганка продолжает свою игру, а я окончательно уверяюсь, что вкусы у Матвея с годами не меняются.

Опять те же эмоциональные горки.

Опять та же дешевая кислятина в высоком флюте.

Опять слюнявые фантазии очередной девицы, уверенной в своей исключительности. Всё идет по кругу, и от этого дежавю во рту становится горько.

Взгляд падает на её ярко-красное платье. В голове, точно заезженная пластинка, всплывает давний разговор Матвея с Кимом, подслушанный мной, кажется, целую жизнь назад. Мо тогда делился с братом своим восприятием красного на женщинах: для него это был маркер отчаяния. Женский капслок, кричащий на всю улицу: "Трахни меня!"

Мне всегда хотелось быть в глазах Аристова чем-то бесценным, штучным экземпляром, а не очередной дешёвкой, выбравшей самый очевидный цвет для привлечения внимания.

Именно поэтому в моем гардеробе до сих пор нет ни одного ярко-красного лоскута.

Глядя на победный вид мисс Нельсон, я едва сдерживаю истерический смешок. Ингрид загадочно прихлебывает игристое, ставя жирную точку в моих размышлениях. До чего же это должно быть унизительно — начинать свои первые после меня отношения с таким сомнительным "великолепием".

Я знаю, что гордыня — смертный грех. Сравнивать себя с кем-то, возвышаясь на фоне чужой посредственности, мелко.

Но как иначе?

Где я — где она?

Глаза Матвея находят мои.

Я вижу, как его губы кривятся в едва заметной, издевательской усмешке. Он не просто смотрит — он читает мои мысли, как открытую книгу.

Его взгляд медленно, почти детально, оглаживает изгибы красного платья Ингрид и снова возвращается ко мне. Может, это игры моего разума, но в глубине его зрачков я вижу то самое брезгливое узнавание "маркера".

Он знает, что я помню его слова? Знает, что я сейчас мысленно уничтожаю его пассию, препарируя её пустоту под этим алым шёлком? Этот безмолвный контакт кажется интимнее любого поцелуя: Матвей будто признаёт, что я — единственная, кто способен прочитать его истинные мысли.

— Добрый вечер, — тонкий голосок за моей спиной заставляет всех за столом замереть.

Эмми стоит в дверях, и в её взгляде больше нет ни замков, ни предвкушения чуда. Она выглядит пугающе серьезной. Словно внутри её розового мира что-то оборвалось, оставив после себя тихую, серую пустоту.

— Привет, Эмс! — Шон тут же подрывается с места, сияя гостеприимством. — Садись скорее, мама приготовила столько вкусностей.

Он услужливо отодвигает для неё стул, но дочке нет дела до еды.

— Я не хочу есть, — а после короткой, тяжелой паузы добавляет механическое: — Спасибо.

— А пирожные? Я привез всё, что ты любишь.

Она лишь слабо пожимает плечами, усаживаясь на край стула. Я перевожу взгляд на Лиама, потом вынужденно на Матвея — оба молчат, впиваясь глазами в каждое её движение.

Повисшее в воздухе напряжение может запросто полопать все лампочки в люстре.

Шон, не замечая или игнорируя холод, водружает перед ней огромную коробку. Эмми медленно достает один-единственный эклер и кладет его перед собой.

— Ой, а мы тьебе столько всего принесли! — вскакивая вслед за Шоном, Ингрид.

Её ужасное произношение режет слух, как пенопласт по стеклу. Она начинает стаскивать к столу гору пакетов, превращая ужин в какой-то аттракцион.

Хах…

Как бы сказала Майя, чудесная прима, с которой я успела подружиться за время работы в России: «Третий акт Марлезонского балета».

Тысячу чертей! Кажется, до финала я просто не доживу.

— Думаю, за столом будет неудобно всё это разбирать, — смотрю на нетронутое ризотто и понимаю, что еда в горло больше не лезет. — Давайте переместимся в гостиную. Эмми, хочешь распаковать подарки?

Эмс всё так же молча кивает, и я немного выдыхаю: кажется, она оттаяла.

Все устраиваются на пушистом ковре перед экраном с пылающим цифровым камином. Идеальная картинка для открытки, если не знать, что скрывается за этим фальшивым уютом. Лиам занимает угол П-образного дивана, Шон с бокалом вина приземляется справа от него. В противоположный угол забивается Матвей, к которому тут же приклеивается Ингрид, не выпускающая из рук свое просекко. Мы распределяемся по комнате, как фигуры на доске, стараясь сохранять дистанцию.

Эмми садится чуть впереди, поочередно перебирая яркие коробки и пакетики.

Предпочитаю наблюдать за этой «идиллией» издалека. Суечусь у стола, наводя видимость порядка, а на деле — просто выигрываю время, чтобы не входить в этот душный круг, где каждый вдох дается с трудом.

Ингрид выбрала для неё сиреневый рюкзак с принцессами и куклу в пышном платье того же цвета.

— Надеюсь, ты льюбишь Барби и фиолетовый? Я в детстве льюбила, — воркует она, пытаясь заглянуть Эмми в глаза.

Мои брови непроизвольно ползут вверх от «тактичности» дочери. Я её такому не учила.

Честное слово.

— Не люблю кукол. И этот цвет тоже, — отрезает мармеладина, толком не рассмотрев подарки, пихает их обратно в пакет.

Хочу сделать замечание, но Лиам меня опережает, громко и очень вовремя прочищая горло.

— Спасибо, Грита!

Я улыбаюсь.

Мысль о том, что исковерканное имя бесячей сучки звучит как песья кличка, приводит в восторг. И, судя по тому, как неоднозначно усмехается Аристов, глядя на нашу общую дочь, он со мной солидарен. «Грита» выдавливает ответную улыбку, однако градус её настроения стремительно падает.

Шон вручает маленькой вредине огромного медведя из её любимого отдела и набор для творчества «от скуки в самолете».

— Спасибо, Шон. Я назову его Тед.

Забавный и очень колючий факт: с тех пор как в нашей жизни возник биологический отец, все медведи от Шона получают одно и то же имя, меняется только порядковый номер. Эмми маркирует их как отработанный материал.

Вступивший в эту негласную гонку Матвей протягивает ей свой пакет, в котором дорожная подушка и массивные наушники с надкушенным яблоком на упаковке.

— Мне очень нравится, Мо... — впервые за вечер расцветает в нежной улыбке дочь, давая всем присутствующим понять, кто здесь выиграл конкурс на лучший подарок. — Ли, ты дашь мне песенки на своем телефоне слушать?

— Разбойница, — с озорной хрипотцой снова привлекает её внимание. — Смотри, что у меня еще есть.

Из-за спины он достает смартфон — настолько розовый, что у меня рябит в глазах. Последняя модель, флагман.

Ни у кого из присутствующих такого больше нет.

Аристов заходит с козырей, и по лицу Миллера я вижу — крыть нечем.

— Господи, Матвей, это перебор!

Бесит его самоуправство: притащил дорогущий гаджет, не обсудив предварительно, как итог нагнув всех.

Раздражает техничность, с которой он утер нос Шону. Бедолага Миллер и без того сегодня не в фаворе — впервые на моей памяти Эмс даже не взглянула на принесенные им эклеры.

Но больше всего выводит то, с какой беззаботностью он продолжает прижимать к себе тупорылую блондинку.

— Спасибо, папуль!

Короткая фраза — и мой маленький сапер подрывает здоровенную мину, которую мы все так старательно обходили. Эмми с разбегу залетает на колени к Матвею, окончательно расставляя приоритеты. Ошарашенный Лиам вскидывает брови до мимических заломов, а Шон погружается в ледяное оцепенение.

Разгром.

Будем честны: на месте дочери я бы тоже больше общалась с крутым телефоном, а не плюшевому конвейеру «Тедов».

С трудом подавив улыбку, разглядываю замешательство «Гриты», которой приходится потесниться. Под напором детской искренности блондинке не осталось ничего, кроме как отползти в сторону. Вид у неё просто бесценный.

Что ж, истина проста: в жизни Аристова всегда будет женщина, способная подвинуть любую сучку одним движением.

Несмотря ни на что, момент до слез трогательный: это её первое «папуля» вместо привычного, отстраненного «Мо». Теперь они наперебой секретничают о чем-то своем; не переставая улыбаться, Матвей склоняется и что-то шепчет ей на ухо.

В эту секунду реальность для них общая, и нас всех из нее просто стерли.

— Я, пожалуй, поеду, — вздрагиваю, пошатнувшись на месте. Не заметила, как Шон подкрался сзади.

— Ты чего? Мы же еще десерт не ели. Шо, ты расстроился? Брось…

Притягиваю его за шею, стараясь утешить, как могу. Но Миллер уже выставил внутренние барьеры.

— Правда, Ми, я сыт. — И имеется в виду не пища. — У меня гора работы, нужно разгрести всё до наших мини-каникул, не хочу, чтобы нас хоть что-то отвлекало друг от друга.

Последнее он говорит нарочно громко — для всех.

Наши губы встречаются в невесомом касании.

Нехотя соглашаюсь, отступая на шаг, озадаченно смотрю на четыре пары глаз, внимательно наблюдающих за нами.

Сухо попрощавшись, Шон уезжает, забирая с собой нечто важное. Я пока не могу понять, что конкретно, но с его уходом в гостиной будто аура меняется.