Матвей

Нью-Йорк — сногсшибательный, мать его, город. Стекло, бетон, светомузыка, не гаснущая даже в три часа ночи.

В глазах прохожих — печать хозяев мира. Возможности здесь валяются прямо под подошвами: наклонись и подбери. Мечта, сказка, ебучий Диснейленд для взрослых.

Гуляю по этому парку неделю и не понимаю, какого черта она выбрала именно это место, после Москвы, после всего, что у нее было, после меня, нас. Что здесь такого, чего, блядь, нет в России?

Свобода или возможность стереть прошлое к хуям, чтобы не оглядываться ни на секунду. Замуж собралась, за кого? За очередного латентного педика в костюме?!

Столько времени убиваться по этой девке, чтобы что?

Понять, что изначально не было шансов?

Даже не знаю — радоваться прозрению или пустить скупую мужскую слезу от чрезмерного объема мускулинности и тестостерона в организме?

Жвачка, безусловно, способна привить комплекс неполноценности — и мужчине, и целому городу. Очевидно, мы с Москвой просто не доросли до эстетических стандартов великой примы.

Похер, послезавтра домой. Билеты куплены, в почте висят, всё решено, всё закрыто, всё закончено, только внутри опустошение. Стоило один раз её увидеть — и под грудиной снова вскрыло, старые швы треснули, и туда кто-то лезет пальцами, раздирая до мяса, как в одном из хорроров, которые раньше любили смотреть. Несогласие со сложившейся ситуацией дерёт не хуже воспоминаний. Желание наказать за свои мучения, за то, что забыть дрянь не могу, хочу, чтоб тоже в хорроре жила.

Мирослава — даже имя это в голове триггером щёлкает. Сколько ещё женщин с таким именем знаю? Ни скольких. Слышу — обрывает, руки треморит.

Больше четырех лет учился жить так, будто не было ничего, никогда не… выдирал с мясом, не удерживал контролем.

Самолично на помойку выносил тот розовый ковер, на котором трахал её в день покупки и кучу раз после.

Квартира ушла за бесценок, лишь бы быстрее. За полгода так и не удалось выветрить из комнат запах цветов и клубники. Слил побыстрее, только бы не задыхаться каждый день, переступая порог хаты. Переехал в съёмную — бабла на три таких хватило бы. Но мне время нужно было для полного принятия реальности и осознания, как вообще выстраивать жизнь с нуля.

А потом — поездка к тёте Насте на день рождения.

Клятвы самому себе перед резными воротами: только цветы, подарок и час за столом. Никакой алкашки и лишних экскурсий по дому, который свой с раннего детства, со всеми скрипучими ступеньками и дверным косяком, на котором засечки роста «Яко, Вако и Дот».

Прямая дорога от входной двери до стола и так же в обратную сторону. Цветы, подарки — не моя, но любимая семья.

Годность клятвы закончилась сразу, как порог переступил.

На тренировке, видимо, остатки мозгов отшибло — отказали тормоза, которые должны были меня остановить. Иначе как объяснить, что ноги сами понесли на второй этаж «искать ванную», которая исторически на первом расположена. Влетел в её розовую спальню и, как последний нарик в ломке, начал обнюхивать всё, что попадалось под руку. Трясся над каждой шмоткой. Позорно сбежал, не высидев получаса, долетел до ближайшего супермаркета и скупил там весь запас ебучего детского шампуня с клубникой. Просто чтобы он был. Чтобы стоял в ванной и напоминал, какой я еблан каждый день.

Зря только квартиру менял. Один хер и ковер похожий через время купил.

Вернувшись в один вечер домой, я раскурочил всё к хренам: стол, стулья, два зеркала — вдребезги. Одно из них я добил телефоном — впечатал его в стекло с размаху, потом нереально было разобрать, где остатки зеркала, а где — экран. Всё смешалось в одну блестящую крошку.

Сверкающие осколки — последнее, что помню. После ничего. Темнота, провал в памяти. Выпал из реальности на несколько суток, сам не понял как.

Константиныч поднял кипиш, пацаны говорили «заяву» на третьи сутки писать ходил, прикололись, конечно, сложно представить старого пса в ментовке по такому поводу.

На четвёртые, что ли, меня нашёл Ким — времени осушить весь мини-бар мне в тютельку хватило.

Ким подвалил ровно в моменте, когда я дохлёбывал остатки со дна последней бутылки, сидя на полу.

Втыкал в панораму.

Город светился внизу, а я — полностью потух.

В одной руке — «Курвуазье», который я глушил из горла как последнее чмо. Спецом напоследок оставил, ею начатый.

В другой — флакон шампуня. Я им, блять, занюхивал.

Дно пробито.

Пиздец как он есть, и мне в том состоянии было чертовски уютно.

Не помню, чтобы Мира хоть раз пользовалась парфюмом. Она всегда пахла ягодами — один и тот же горьковато-сладкий шлейф через всю жизнь.

В пять лет этот запах сопровождал её косички, мелькающие перед теликом, мешая рубиться в приставку, доводила меня до белого каления.

В шестнадцать — он стал вкусом нашего первого поцелуя, если то касание можно так назвать. Других целовал после, а её вкус к губам прилип и несколько дней отравлял.

Малышка Бу. Тогда она подставила мне сердце, а я по нему треснул. Кайфовал даже, что наконец «отлипла», чувствовал себя свободным… Каким же тупым самонаёбом это оказалось.

Торкнуло гораздо позже, смекнул, что подсознательно ищу эти ягоды в каждой встречной-поперечной. И не нахожу.

В ней нашёл. Когда обнял уже взрослую Бу, и этот родной запах ударил по рецепторам похлеще любого допинга.

Посыпался. Понял: вот оно, моё. Хочу только так — просыпаться и засыпать, уткнувшись в её волосы, вдыхать этот личный сорт безумия. Меня затянуло в зависимость так мощно, что даже комбо «коньяк с её шампунем» больше не казался зашкварным.

Просто открывал крышку, ловил этот сладкий ягодный морок и снова прикладывался к горлышку.

До искр из глаз. Вот она, цена «близкой дистанции», цена, которую платит мужчина, вставший перед своей женщиной на колени — руки в стороны развёл и ждёшь, давая право выбора: в объятия упасть или приговор вынести.

Ким по жизни ветреный загульный буек, казалось, его вообще моё состояние смутить не должно, но даже он в тот день смотрел на меня как на покойника. С какой-то жалостью, смесью брезгливости и шока — таким он меня раньше не видел, что уж там, я и сам с себя охреневал.

Ржал, сволочь, помогая дойти до лейки душа, припоминал приметы каких-то суеверных дур: мол, из-за разбитых зеркал мне теперь четырнадцать лет удачи не видать.

Вспомнил его слова в пятницу.

Там все мои «неудачи» в паре метров от октагона сидели, в VIP-ложе.

Закутанные в дорогой белый обвес, с чужой рукой на острых коленях.

Декларация приговора, который я сам себе позволил подписать.

Бесит, сука — столько времени прошло, а я так и не понял: было ли хоть что-то настоящим? Или всё — хитро выдуманный способ дать мне сдачи? Было ли у неё что-то с тем хохлатым уёбком Савиным? Да по-любому было. Сам же за руку ловил у отеля и на вечере благотворительном…

Наверное, тогда окончательно дошло: всё произошедшее между нами — не больше чем прихоть злопамятной стервы.

А так верить хотелось.

Даже в день расставания, когда у «Мариотта» подбирал — искал оправдания, свои же глаза убеждал во лжи.

Цена?

Полгода встреч с мозгоправом, чтобы выжечь её имя из памяти, отодрать эту прилипшую под рёбрами жвачку. Другого выхода просто не видел, сам пытался, не справился. Бабла слил столько — ебнуться можно. Думал — излечился.

Херов пачку и выгребную яму.

Приперлась в клуб, в аккурат к концу моих сессий. Договорился о срочном приёме за двойную плату, главное, чтобы приняли в течение часа.

Вылетел на улицу, а там в конце припаркован мерс с Мечниковой за рулём.

За малым не сорвался, сгрести хотелось, целовать нежные губы, домой, на долбаный ковер.

Но вместо этого показательно подвернувшуюся под руку Настю засосал, чтоб видела дрянь — как мне без неё зашибись.

Типа встал, отряхнулся, стал сильнее. Похоронил всю нежность, которой она когда-то питалась.

Закалился от всех особей женского пола. И раньше-то не был любителем амурной поеботы, а сейчас даже трахаться предпочитаю подальше от своей территории. На чужом поле безопаснее. Ингрид — исключение из правил, на которое пошёл из рационализма. Мы живём на разных континентах, увидимся ещё максимум пару раз, когда приеду на финалочку.

Стремно вспоминать, во что меня превратила маленькая девчонка за какие-то пару месяцев.

Сука же… только забывать начал, отпустил, на главном сгруппировался, на здоровье старика и клубе нашем.

А до этого сколько раз летал сюда, концы в воде выискивал?

Глухо было.

Поднимаю взгляд к небу. Солнце режет глаза. Обычный день, обычный парк в обычном городе — таких по миру тысячи.

Но почему именно сейчас?

Всё шло по приборам. Увар настроен, заряжен, я его к этому бою лично натаскивал. В июле — у самого финальный выход в клетку, а дальше — только клуб, только тренерство.

Биться не за свои пояса, а за то, чтобы у пацанов моих они были. Старик совсем сдаёт, как без него буду — не представляю, он мне ближе отца ведь.

Да ближе всех.

Константиныч, старый пес, всё чаще сыплет задвигами в стиле Хайяма.

Что на это скажешь, дед? Снова заведёшь про судьбу и предназначение? Какого хера твоя внучка всплыла именно сейчас, когда я почти научился дышать без её яда?

Всё ведь шло по плану…

Самолёт, Большое яблоко, отель.

Лагерь пролетел в привычном режиме: сначала тейперинг, когда за пару дней до боя мы плавно сбрасывали обороты, давая телу Увара восстановиться. Потом — изматывающая весогонка, когда каждый грамм пота на счету, пока весы не покажут нужную цифру. На стердауне Лёха выжег противника взглядом — я тогда ещё подумал: «Готов, чертяка».

В раздевалке перед самым выходом — привычные ритуалы. Пока Лёхе делали тейп-ап, плотно бинтуя кисти, я проверял жёсткость защиты. Короткая разминка на лапах, чтобы разогнать кровь, последние наставления… Всё было под контролем.

Уваров в клетке, заряжен на победу, а у меня жилы под кожей в узлы вяжутся.

Кажется, подумалось. Быть того не может. Но убедиться, что всё это фантомно, что её здесь нет, нужно было.

Она ведь органически не переваривала ММА, её трясло от одного вида перчаток. Даже на меня сквозь пальцы приходила смотреть. А тут — чужой поединок, другой город.

Бред.

Шмыгнул по рядам — нету. Это всё влияние Нью-Йорка, который забрал у меня её.

Когда рвать те же жилы начало, опять пошёл ряды шерстить. Тут-то я и охуел.

Пять… Практически пять лет попыток забыть её, как затянувшийся ночной кошмар.

Узлы под кожей туже, не глядя на бойца, повернул голову. Демонстративно вывешивая свой старый титул КМС по мазохизму: нашёл глазами тот Северный Ледовитый океан и чуть не захлебнулся.

Сидит вся такая светлая душа в белом хитоне, нимба только не хватает. Побледневшая, тоже не ожидала встречи. А мне кайф. Кайф её реакции, я тащусь. От того, как её коробит, как она вспыхивает.

Больше захотелось обескровить, как она меня. Похер, если сам сдохну, главное — её за собой утащить.

Хреновая из меня замена старику выйдет, раз так легко нужды моего бойца на собственные променял.

Увар что-то спрашивал в перерыве, а до меня ни слово не долетело.

«Тренер года», новый заслуженный титул. Можно вывешивать рядом с тем, в котором я КМС.

Глаза по октагону метались, пытаясь контролировать Лёху, но периферия всё равно возвращалась к ней. К тому, как она ерзает жопой по сиденью, не находя себе места в моем присутствии.

Ложа для «избранных». Самый дорогой сектор. Даже, сука, знать не хотелось, с кем и в качестве кого она там.

Впереди детская площадка, визги спиногрызов выдергивают из хуевых воспоминаний. На час раньше приехал. Сверяюсь с часами для подтверждения. Лёха, бл, ещё бы на ужин при свечах позвал — норм же альтернатива прогулке двух мужиков в Центральном парке. Надеюсь, за ручки подержаться не предложит.

Сетчатку вспышками режет, воспоминания влетают битым стеклом, возвращая к клетке. Один осколок — та прежняя девочка в раздевалке после боя с Рябцевым… Она ведь не играла тогда, такое не отыграть.

Бу, моя Бу, что ж ты с нами сделала, малышка…

Нет же. Какая ещё Бу, Матвей!? Забыл, как бабло пачками отслюнявливал? Никаких нежных имен. Даже до сокращения «Мира» доводить не стоит. Она — Мирослава, мать её, Мечникова. Чужая. Далекая. Не твоя.

Замуж собралась.

Усмехаюсь.

Это ж надо: только-только вскрыл этот гнойный нарыв, который люди, присыпая блестками, любовью называют. Затянулся вроде он, а нихуя.

Хочу ли вернуть её? Вряд ли. В лаунже рассудок помутнился, показалось: позови её — и она за мной сорвётся.

Нефига. И тут уделала.

Как сука течная, об руку терлась, кончала, запрокинув голову, и усвистела, как умеет.

Пф-ф… И нет.

А я стоял подожжённый.

Что ж Ингрид как нельзя вовремя оказалась рядом. Молодая, голодная, без лишних вопросов и попыток залезть в черепную коробку для наведения собственных порядков.

Удобно. Слишком удобно, аж подозрительно.

Для меня эта интрижка нонсенс — если не брать в расчёт Мирославу: мой лимит на одну женщину всегда исчерпывался одной ночью. Потрахались — разбежались, никаких продолжений и завтраков. А тут — неделя подряд. Рекорд, блять.

Вроде всё по ГОСТу: тело податливое, сама в руки течёт, смотрит на меня как на гребаного мессию. Но внутри — мёртвая тишина. Ни единого щелчка, ни искры. Будто подо мной не живая девка, а манекен с функцией подогрева.

Лежит потом, втирая мне что-то на своём идеальном английском, водит пальцами по груди — а меня не кроет. Не тянет прижать ближе, наоборот — хочется отодвинуться на другой край кровати, лишь бы не касаться.

Пахнет от неё чем-то приторным, статусным, правильным… и ни хрена не тем.

С Ингрид я просто сбрасываю напряжение, как и с любой другой, так есть ли смысл тратить время на поиски, если исход — желание быть на другом краю кровати.

С Мечниковой — я выгорал, с ума сходил.

Трахнуть её хочу, чтоб искры из глаз посыпались у обоих, чтоб вспомнила, кому отдала свой первый раз.

Столько времени прошло, а в голове не укладывается — нахрена ей всё это было нужно. В пиздеж про любовь, первую и единственную, не верю, подтверждение тому — номер в «Мариотте» и свадьба предстоящая. Смирился давно, что не единственный для неё и уже не буду. Бошкой понимаю — решетом в груди нет.

Её острые коленки во снах снятся, кофта эта просвечивающаяся, соски острые под кружевом.

Поправляю ширинку.

Опять шора на глаза опускается, извращенное удовольствие испытываю, прокручивая момент, которого не случилось: прямо там, под рев десятитысячной толпы, перемахиваю через ограждение к VIP-ложе и сдираю с неё этот белый «невинный» прикид. Мечникова — маленький демон в ангельской шкуре.

Ещё какой, мать его, демон.

Определённо — ангелы, стоя на коленях, сперму не глотают.

Снова и снова голое тело, извивающееся на моих бедрах, представляю.

Дай волю, зубами готов разодрать её рот, вытравливая вкус этого пресного американского «счастья». Снова хочу чувствовать её пальцы, впивающиеся в мои плечи, слышать надтреснутые всхлипы, когда я наконец-то окажусь внутри. Хочу, чтобы умоляла меня.

Да ёбаный ты в рот! Соберись, нахуй, боец! Нет больше той девочки, окстись уже.

Штормит не по-детски.

Тру руками лицо, в себя надо прийти.

Уваров со своими загадками какой-то квест устроил, знал бы временной диапазон намеченного им рандеву, давно набрал бы Ингрид, нужно срочно слить агрессию.

Телефон в кармане дергается вибрацией.

Дзынь. Дзынь.

Усмехаюсь криво, вытаскивая огрызок.

— А вот и Нельсон… легка на помине.