20 лет назад

— Мальчики, поиграйте с Мирочкой, я обед готовлю, не хочу, чтобы поранилась или ошпарилась, — зовёт тётя Настя. — Ещё минут тридцать, и будем обедать… Ким, Мотюша, вы меня слышите?

Блин, опять нужно с ней возиться. Хорошо, что я один ребёнок в семье, родители обычно приезжают к вечеру, не раньше восьми.

С тех пор как мы переехали жить за город, тут из развлечений только собаки и детская площадка у Кима во дворе. Всё время у Мечниковых торчу. Кае'ф.

Обожаю рубиться в Соньку с Кимом, а занятия с Иваном Константиновичем в его бойцовском клубе… Ну это вообще.

Настоящий бойцовский клуб. Мы с Кимом там самые мелкие, остальные такие же взрослые и крутые, как Иван Константинович.

Когда я вырасту, я хочу быть как он — он самый крутой чувак из всех, кого я знаю.

Сегодня мы должны поехать на треньку сразу после обеда.

Я обожаю каждый день здесь. Если бы можно было выменять все желания на днюху, я бы попросил только одно — стать Мечниковым. Чтобы Ким моим был братом, а тётя Настя — мамой, которой я реально нужен, а не просто «накормлен и ладно».

Я бы с радостью поменялся местами с Жвачкой. Отдал бы ей свою комнату и все игрушки, лишь бы занять её место в этой семье.

Мелкая бесит. С ней скучно, у неё вечно лапы липкие, а ещё этот запах… конфет и розовой «Хуба-Бубы».

Ненавижу, до тошноты.

И братом ей быть не хочу.

— Идём играть, Мирка! — орёт Ким, не сводя глаз с телека.

У нас «Теккен» в самом разгаре, рубимся на смерть, а он тащит её сюда.

— Нафига ты её зовёшь? — шиплю, чтобы тётя Настя не услышала. — Давай во двор свалим, пока не прилипла. Сейчас опять своих балерин притащит, будем «чай» из пластика пить.

Кима сестра не раздражает — не его же она допекает. «Мо, покатай на спине», «Мо, давай танцевать». Бесит, что имя коверкает. Чувствую себя дедом из рекламы сиропа от кашля. «Доктор Мом», блин.

— Да ладно тебе, — Ким хитро щурится, не выпуская джойстик. — Мама сказала — полчаса. Давай типа в прятки? Она заныкается, а мы продолжим рубиться. Скажем — хорошо спряталась, не нашли. Делов-то.

— Ла-а-адно, — тяну, закатывая глаза до затылка. — Эй, Буба! Играем в прятки. Я вожу, вы ныкаетесь.

Липучка выныривает из-за угла мгновенно. Чумазая, волосы в разные стороны — натуральное чучело-мяучило.

— Чур тогда с догонялками! — визжит так, что в ушах звенит.

— Окей… Прячьтесь! Считаю до ста. Только в доме, на улицу ни ногой. Один… два… три… четыре… пять…

Ким тут же прикручивает звук на телике, чтобы не спалиться перед матерью.

— Видишь? Свалила. Давай реванш, только по-тихому.

Хорошо, что она мелкая и пока не догоняет, как мы её технично слили. Вот бы она вообще испарилась. Насовсем. Чтобы никогда больше не видеть эти розовые банты и липкие лапы.

— А-а-а-а-а… Мо-о-о! — не проходит и десяти минут, как этот ультразвук прошибает стены. — Мо! Помоги! Я застряла!

Ну зашибись, поиграли. Реванш накрылся тем самым… розовым.

Сейчас.

— Ли, Ли, помоги, помоги, Ли, нога застряла.

Поворачиваю голову на пронзительный визг — эффект дежавю срабатывает моментально, окатывая ледяной волной.

Я сворачиваю на дорожку, ведущую к детской площадке Хайкшер.

Крик, детский смех, грохот пластиковых качелей на металлических цепях — шум, который обычно я отсекаю как лишний внешний раздражитель.

Никогда не думал о детях, всегда параллельно было: у многих друзей, знакомых уже по несколько таких спиногрызов. Может, просто смирился, что своих не будет. Ниночку я вряд ли встречу, а при других раскладах не втыкает перспектива.

Редко когда проявляю внимание к этим недолюдям. Но сегодня что-то заставляет меня затормозить и посмотреть. Обернуться на крик.

Новые триггеры?

Я точно болен, по прилёту нужно записаться на сессию. Давно рецидивов не случалось, эта поездка нехило труханула. Маякующая перспектива сорваться в бездну не радует.

Хм… ладно, возможно, есть что-то забавное в детях и их манере смотреть на мир. У них всё просто, легко, они искренне радуются всему и знают, что кто-то их обязательно подхватит, защитит. Привилегия, недоступная взрослым. Особенно если этот взрослый — тридцатилетний мужик, боец с весом под сотку.

Ловлю себя на том, что скалюсь собственным мыслям. Может, когда-то и я созрею: возьму пацана из детдома, буду вкладываться в него, как Константиныч в меня когда-то.

В глазах рябит, грудину выносит, фантомы и грёбаное дежавю загребает.

— Крути меня, Ли… ахаха… уииии… крути, Ли, крути…

Мир сужается до размеров одной точки. Внутреннее ПВО выдаёт критическую ошибку, и все системы организма просто отключаются.

Взрыв.

— А теперь догоняй!!!

Подошва кроссовок в асфальт врастает, пошевелиться не могу. По ощущениям, кровь в венах мгновенно схватилась бетоном — холодным и тяжёлым.

Как, блядь, это отключить?

Каждый последующий вдох через усилие выходит. Лёгкие заполнились кусками свинца. Я просто стою и смотрю, как маленькая проекция моего персонально кипящего котла улепётывает от высокого, на вид хлипкого парня.

Кто он ей? Отец? «Ли»? Отчим? Дядя? По тому, как он за ней носится, как ловит каждое движение, видно, что девчонка для него — центр вселенной. Едва ли можно с таким обожанием относиться к чужому ребёнку.

Улыбнуться тянет, девочка и правда прикольная. При более детальном рассмотрении ясно — не моя она Бу. Моя была плавнее и мягче, чувствительная, вечно с влажными голубыми глазами, эта же — разбойница, с чёрным тяжёлым взглядом.

Я никогда не хотел детей. Мысль о них вызывала либо скуку, либо желание свалить на другой край света. Но сейчас я смотрю, как она морщит нос — точь-в-точь Мечникова, и вместе с тем чувствую, как внутри с оглушительным треском лопается что-то.

В груди не просто ломит — там всё перемалывается в крошку.

Оглушительная мысль — я хочу такую же.

До скрежета зубов, до ломоты в костях хочу, чтобы у меня была такая разбойница.

Её продолжение.

— Тук-тук.

— Кто там?

— Рецидив.

А ещё это внезапное. Новое. Липкое, тёмное — оно парализует не хуже прямого пропуска в челюсть. Раньше я знал нечто похожее, ревность. Чувство это всегда к одной-единственной женщине было.

Женщина эта всегда умела протащить меня мордой по дну.

Что ж за новое чувство? Я захлёбывался этим дерьмом в прошлую пятницу на арене, а потом в лаунже, когда смотрел, как выскочка в дорогом костюме гладит её плечи через прозрачную ткань. Крышу сорвало. Хотелось доказать всем — и в первую очередь себе, — что я тоже так могу.

Имею право.

Доказал. Отхватил по щам так, что челюсть клацнула.

Потираю вспыхнувшую щёку и до сих пор не верю: никогда в жизни меня не били женщины. Тем более за полученное удовольствие.

Бесит меня Миллер. И дело не в его бабле или брендовых тряпках — плевать я хотел на его серебряную ложку во рту. Меня бесят его права. Мирослава сама выдала ему лицензию на себя, приняв предложение. Этот «костюм» может подойти, обнять, прижать её к себе и целовать у всех на виду просто потому, что ему, блядь, захотелось. А я стою за чертой. Моё место даже не во френдзоне — я где-то в глубоком ауте.

Вспоминаю рожу Миллера в том коридоре — злорадство до сих пор оседает на языке приятной горечью. Его тогда знатно перекосило, пятнами пошёл, когда застукал нас в паре сантиметров друг от друга. Пальцы током простреливает от касаний к её коже в глубоком вырезе платья.

Специально не убирал руку. Медленно вёл по позвоночнику, вскрывая её защиту, когда за спиной лязгнула дверь, явив нам «костюма».

Надо было видеть его глаза. Бешенство вперемешку с беспомощностью.

Дёрнуться пытался, кулачки сжимал.

А мне только этого и надо было: «Ну же, рискни». Умолял про себя.

Спокойно развернулся, готовый отразить удар, Мирославу себе за спину задвинул, пряча беду свою красивую.

Кожу на костяшках тянуло, руки чесались вломить этому правильному мальчику так, чтобы эмаль посыпалась.

И мне и сейчас жаль, что он не решился. Струсил. Сглотнул обиду, выбрав дипломатию вместо честной драки.

Нельзя бить гражданских — это кодекс любого уважающего себя бойца, непреложный обет, такой же, как у медиков «клятва Гиппократа». За время в профи я ни разу не пустил кулаки в ход вне клетки, как бы ни чесались.

Почти…

Дисциплина вбита в подкорку.

Но весь мир же вокруг Миры вертится — мой сбой в системе. Единственная аномалия, на которую правила не распространяются. Рядом с ней все предохранители плавятся, а выдержка летит к чертям. Ради неё я готов размозжить лицо костюму, гандону хохлатому, жирному утырку — вообще всё равно кому. Поебать на репутацию и контракты.

В деле с ней я не спортсмен. Я — цепной пёс, которому сорвало поводок.

Сейчас же… сейчас в груди ворочается что-то другое. Сложное, колючее, не поддающееся определению. Это не просто злость или обида. Это целый коктейль из негодования, досады и щепотки старой доброй ревности.

Зависть.

Неужели я, сука, завидую?

Никогда не страдал этой залупой. Всегда считал: каждый имеет то, что заслужил. Хочешь чего-то — паши, бейся, добывай трудом и потом, а не сиди в сторонке, дроча на чужие успехи.

Ай да Мечникова. Виртуозно ставит в коленно-преклонную даже дистанционно.

Киплю, глядя на худощавого парня, раскачивающего качели с визжащей от радости девчонкой, похожей на мою, блядь, Жвачку.

Трахались как сумасшедшие, на износ. Тогда не задумывался, сейчас доходит: от такой одержимости ни один презик не спасёт. Ходила бы беременная от меня. Рожала бы мне. Моих детей.

Ненавижу суку лживую.

Этот тип на площадке… ни в чём не виноватый мужик, который просто живёт свою жизнь и гоняет в догонялки. Моя ненависть к нему — бред, абсурд, но она жжёт внутренности.

Никогда не думал о своих детях. Никогда их не хотел. А сейчас смотрю на этих двоих и зверею.

Карман снова вибрирует. До «свиданки» с Уваром около получаса.

Ещё не вижу, от кого уведомление, но заведомо знаю — Ингрид.

Девочка-собственница. Знает, что скоро свалю, и не хочет делиться ни минутой. Жадничает.

Сбрасываю пуш, быстро включаясь в переписку. Ответ занимает от силы пару минут, но, когда поднимаю взгляд, — площадка пуста. Не в том плане, что с неё разом испарились все дети. Нет. Исчезла именно та, что всколыхнула внутри всё самое больное.

Больше нет розового пятна и тёмных косичек. Зато однотипных худощавых папаш вижу сразу троих.

Тру лицо ладонями, чувствуя пальцами жёсткую щетину. Не могло же привидеться…

Или могло?

Констатирую: моё сознание, изнасилованное вечным недосыпом и одержимостью длинными ногами в пуантах, способно и не на такие спецэффекты. Выдавливаю короткий, невесёлый смешок.

Не буду тянуть до Москвы, сегодня же запишусь на приём. Нью-Йорк окончательно дожал мою психику — я ловлю фантомов на детских горках.

Для верности оглядываюсь. Разбойницы нигде не видно.

Выпить хочется. С понедельника провалюсь в жёсткий режим, а пока — можно. И умыться. Срочно умыться ледяной водой.

«Увар»

— Я на месте. Ты скоро?

— 40 мин 😎

— Трубы горят. В пабе через дорогу буду ждать.

Два следующих сообщения прочесть не успеваю. В икры мягко врезается что-то живое и отскакивает с тихим вскриком. Следом — тонкий, обиженный плач.

Желудок скручивает спазмом, медленно оборачиваюсь.

На асфальте, прямо у моих ног, сидит та самая разбойница. Маленькая девчонка в яркой куртке, с копной растрёпанных чёрных волос и… мокрыми глазами. Внутри всё просто перестаёт существовать.

За грудиной резко заламывает и попускает, вздохнуть не могу, вместо лёгких — желе, в висках пульс. Она настоящая. Не фантом.

Вблизи она кажется ещё меньше. Приседаю на корточки, склоняя голову набок, разглядываю.

— Привет, — улыбаясь, стараюсь не выглядеть при этом как громила, всё ещё глазам не верю и хочу к ней прикоснуться, протягивая руку.

Мне просто нужно знать, что я не схожу с ума.

Игнорируя попытку помочь и само моё присутствие, самостоятельно встаёт на ноги, отряхивая ладошки с таким видом, будто я — досадное препятствие на её разбойничьей дороге.

Взгляд упрямый, исподлобья, вообще ни разу не дружелюбный.

Смотрит, а я в ней другую увидеть пытаюсь.

Мою девочку.

Но нет, не моя.

У моей девочки глаза были синие-синие, горящие изнутри, влажные — в них утонуть можно было.

У этой другие. Сухие, испепеляющие.

Не она.

Не моя Бу.

Разбойница крутит головой по сторонам. Второй раунд плача заходит на вираж, её лицо начинает стремительно темнеть.

Пугаюсь, естественно. Чужой ребёнок, чужая страна с тонной дебильных пунктов о правах и правилах, от которых я далёк. Я даже не знаю, законно ли, что вот так близко с чужим ребёнком сижу.

На тротуарах пусто — она потерялась.

— Эй, тише. Не реви, — голос звучит непривычно мягко, сам себя не узнаю. — Я хочу помочь. Как тебя зовут? Ты на двух языках говоришь? Я, кажется, слышал русский.

Всхлипнув, размазывает слёзы рукавом куртки.

— Мне не разрешают разговаривать с незнакомыми, — выдаёт она практически без акцента. — Говорить имя и где я живу — тоже.

— Справедливо, разбойница. Могу я тебя так называть? — аккуратно предлагаю. — Пойдём поищем твоего папу. Меня Матвей зовут, будем знакомы?

Прикинув, можно ли мне доверять, раздражённо выдыхает.

— Лиам — не мой папа, — забавно фыркает, надув губы. — А у тебя имя странное. Ладно, идём. А то мама расстроится, у меня сегодня концерт. Я буду цветком.

Девчонка изучает меня так серьёзно, будто сканирует на полиграфе. А потом, начисто забыв собственные инструкции про незнакомцев, сама внаглую лезет на руки.

Родителям на заметку: их техника безопасности даёт сбой ровно на пятидесяти процентах. Бери и воруй доверчивую разбойницу.

После десятиминутного молчания и купленного рожка мороженого моя новая подруга начинает вести себя совсем развязно: перемещается в моих руках, обнимает меня за шею по-свойски, её щёки лежат на плече, в нос бьёт щемящий нутро аромат ягод.

Она вжимается в моё плечо.

Больно, под рёбрами усиливается.

Запах. Тот самый. Ягодный морок, который преследовал меня годами, теперь здесь, на моей шее. Неужели все дети пахнут одинаково? Или моё сознание окончательно решило меня добить, подменив реальность новой галлюцинацией?

Ответ находится быстро: малыха с самым серьёзным видом извлекает из кармана клубничный чупа-чупс.

— Открой, — приказывает она, протягивая мне липкий шарик в шуршащей обёртке.

— Ммммм… «клубничный», — хохотнув, принимаюсь раздирать пластик.

Чувствуя себя при этом неуклюжим великаном, пока она терпеливо ждёт, заглядывая мне в лицо. Стоит обёртке сдаться — ягодный аромат сгущается.

Да, Бу тоже всегда была липкой от сладостей и пахла нескончаемым летом.

— Мат… Мот… Мо.

Остановка сердца, я, блядь, едва из рук её не выпускаю. Торможу, внимательно вглядываясь в карие глаза.

— Я что-то не так сказала? Говорю же, имя дурацкое.

Хмыкаю. Ох уж эта детская непосредственность. Имя дурацкое, значит? Половина лиги тяжеловесов напрягается, когда слышат его перед боем.

— Всё путём, малыш, просто давно меня так не называли. Что ты хотела спросить?

Следующие полчаса «малыша» не заткнуть. Очевидно, статус незнакомца с меня снят окончательно: мне доложили, что вообще-то разбойницу Эмми зовут, мама её классы ведёт, они живут втроём с дядей Лиамом в большой квартире, где иногда Эмми бывает страшно. У разбойницы есть туча разных медведей, потому что медведи — это самое лучшее, что есть на свете. Льстит, что, по её мнению, я похож на одного из них. Ещё маленькая «партизанка» сообщает о своём дне рождения, на который я могу прийти, если принесу подарок (ну, если мама против не будет, в чём лично я очень сомневаюсь). Расстраивается, когда говорю, что улетаю домой, в Россию. Зовёт на своё выступление сегодня. Не хочется расстраивать малыху новостью о том, что у меня свои планы имеются. Вспоминаю про Лёху, с которым должны были словиться двадцать минут назад.

Блядь.

Лезу в карман куртки — три пропущенных.

Перезваниваю.

Не берёт.

Шесть сообщений от Ингрид, не до неё сейчас точно.

— …и Ли сказал, что я могу полететь с ним, и он купит мне уши как у Микки Мауса, и мы покатаемся на всех горках.

— Куда Ли тебя позвал, повтори?

Цокнув, закатывает глаза — обижается, что слушаю вполуха. Маленькая, блин, женщина, два вершка, а уже важная до безобразия.

— У Лиама выставка в Париже, а у мамы много дел, у её девочек экз… экса… — никак не может выговорить, — помогаю.

— Экзамены?

— Да, и они много спорят, с кем мне лучше быть.

— А почему не с бабушками, дедушками или с отцом? У тебя он вообще есть?

— Да, где-то есть, он йети изучает, в горах, где снег, они там мороженое едят и в снежки играют. Мама говорит, что мы и без него команда.

— Слушай, мы уже очень долго ходим, ты знаешь, где ближайший полицейский участок?

Дёргается, отстраняясь.

— Ты же меня не бросишь? — доверчиво смотрит в глаза, и мой внутренний сторожевой пёс поджимает хвост, но при возникновении опасности готов разорвать. — Не бросай меня, Мо!

Собираюсь объяснить, что вариантов у нас немного и скоро темнеть начнёт, но замолкаю, отвлекаясь на входящий.

— Лёх, у меня форс-мажор, спасаю даму в беде, подлетай к нам, мы… — оглядываюсь по сторонам. — Недалеко от моста… эмм, Боу… — называю координаты не без помощи разбойницы.

Смотрю в огромные глаза и улыбаюсь — красивой вырастет, не одно сердце разобьёт.

— Матвей! — настораживаюсь серьёзному тону друга. — У меня тут тоже форс-мажор, с дамой в беде, — смеюсь, потому что ситуация кажется забавной. — У Миры беда, Матвей. Бросай свою подружку и пулей лети к фонтану.

Улыбка слетает в момент. Ну что за женщина, почему она постоянно в беде?

Сбрасываю вызов и обращаюсь к навигаторше:

— Эмми, малыш, у моей подруги что-то случилось, нужна помощь. Ты покажешь мне, как быстро найти площадь с фонтаном?

Опять. Щелчок предохранителя.

Стоило услышать — и всё, внутри сорвало к чертям. Ни планов, ни логики, ни пресловутого контроля. Осталось одно — быстрее.

— Твоя подруга красивая? — спрашивает по дороге Эмми и смешно при этом сводит брови.

Хмыкаю, сбиваясь с ритма.

— Очень.

— Красивее моей мамы?

Зависаю на долю секунды.

— Уверен, твоя мама очень красивая, но тут по-другому, — говорю честно.

— Это как?

— Это… — запинаюсь, не находя внятных слов для ребёнка. — Это когда смотришь — и всё. Остальное перестаёт существовать.

Сложно понять, что творится в голове у малявки. Вроде соображает. Или мастерски делает вид.

— Тогда надо быстрее, — серьёзно заявляет она. — Красивых спасают первыми.

Усмехаюсь.

— Золотые слова, разбойница.

Выходим на широкую аллею. Впереди уже слышен шум воды — фонтан. Ускорив шаг, перехожу на бег. Эмми возмущённо ойкает, крепче впиваясь пальцами в мою шею.

— Ты бежишь!

— И правда. Прости, — сбавляю темп, хотя внутри всё уже несётся на пределе.

К фонтану.

К ней.

К проблемам, которые, походу, никогда не закончатся.

Сука, к тому самому, от чего так и не смог уйти за четыре года.

— Мо…

— М?

— А ты потом не уйдёшь? — вопрос бьёт наотмашь. — У меня концерт, ты обещал!

Смотрю на неё ошарашенно. Маленькая, серьёзная… и запредельно хитрая.

Видимо, этот код прошит в них на генетическом уровне: коварные, расчётливые плутовки и ревнивые собственницы с самых пелёнок.

Едва научилась ходить, а уже виртуозно крутит, выставляя счета за обещания, которых я не давал. Манипуляция как родной язык — и попробуй не подчинись.

Ничего ей не обещал, но послушно киваю.

Если выпадет шанс… и «мама разрешит» — почему бы и нет.