Дерево скамьи едва нагрелось под полуденным солнцем. Сижу, поджав ногу, и наблюдаю за невысоким забором площадки, где носится Эмми.

Дочь визжит, смеётся, что-то азартно объясняет Лиаму, размахивая руками — выстраивает очередной гениальный план. Ли послушно исполняет роль ассистента: кивает, поддакивает, время от времени сканируя пространство. Этот контроль работает сразу в нескольких плоскостях: Эмми, периметр, я.

Улыбаюсь.

Моё. Центр. Точка опоры.

Единственное, не дающее окончательно сойти с ума за последние дни.

Пальцы сжимают остывший картон стакана. Последний глоток фруктового чая сделан целую вечность назад. Мысли мои то и дело соскальзывают в ночь ссоры.

Туда, где всё началось с безумной вспышки в коридоре, а закончилось долгим молчаливым душем. Вода стекала по телам, смывая пот и ядовитые образы чужих взглядов. Позже, уже в постели, когда первая страсть утихла, сменившись тягучим теплом, я прижималась лбом к плечу Шона, ощутив умиротворение и лёгкость. Настоящую. Без эха.

Его руки бережно замыкали кольцо вокруг меня, дыхание согревало макушку. В ту минуту, окутанная этой обманчивой безопасностью, я почти созрела. Сказать. Про Эмми. Про всё. Лиам прав: нельзя тянуть до алтаря, Шон обязан узнать правду именно от меня.

Я начала осторожно, издалека. Стала делиться планами на ближайшие дни, упомянула встречу с Лёшкой… и в этот момент Шона будто подменили.

Вместо ласкового мужчины рядом оказался холодный незнакомец. Он напрягся, отстранился и заговорил тоном, не терпящим возражений. Ему, видите ли, претят все «чемпионы моего деда». Ни Лёшка, ни Матвей не вписывались в его картину моего «правильного» окружения.

— Не трогай Лёшу, — отрезала я. — Он мой друг.

Про Матвея — ни слова. Этого и не требовалось. После заявления Шона о том, что Аристов — пещерная горилла, а все бойцы — дегенераты, я решила прикусить язык. Точно не время радовать будущего мужа новостью о скором удочерении ребёнка этой самой «гориллы».

Мы сцепились по-настоящему. Впервые — сорванные голоса, эмоции, которые раньше обходили наш присыпанный ванильным сахаром союз стороной. Шон твердил, что это «не мой круг», требовал ампутировать прошлое. Я отвечала, что он не имеет права вгонять меня в рамки.

В какой-то момент стало ясно: дело не в Лёшке. И даже не в Аристове. Шона бесит потеря контроля над ситуацией.

Обиднее всего было услышать, что я, оказывается, виновата в его «упущенной выгоде». Выяснилось: встретив меня, он разорвал отношения с Ингрид, от отца которой сейчас напрямую зависит комфорт его задницы в новом кресле и наши с Эмми «хочушки».

Я, естественно, не выдержала. Ледяным тоном предложила вернуть кольцо, расторгнуть помолвку и катиться к Ингрид — ебать её долго и счастливо, пока папаша Дейв не поставит нужную подпись.

Побагровевший Шон подскочил, как ужаленный, и принялся метаться по комнате, словно загнанный зверёк. Последним выкриком, который я услышала, уходя, было:

— После этого бабуина я бы её даже ради подписи трахать не стал!

До сих пор не могу понять причину, по которой испытала полосующую боль в районе груди.

Новость, что мой жених в принципе рассматривает секс с бывшей как валюту в бюрократических махинациях? Или причина, по которой он на это «не пойдёт»?

Хорошо, что промолчала про Эмми. Но сказать всё равно придётся. Боже, как же всё сложно и тошно во взрослой жизни.

Собиралась в гробовом молчании. Останавливать меня никто не пытался, провожать — тем более. Вопрос моего транспорта Шона тоже не интересовал. Растерянная и злая, я сама ловила такси в четыре утра. Ни звонков, ни смс с вопросом, как добралась, в телефоне не обнаружилось. Глухо.

Шон выпал из реальности на сутки. Я тоже не горела желанием идти на контакт.

А сегодня утром курьер принёс охапку пионов. Моих любимых. И коробку пирожных для Эмми.

Созвонились по видео. Дочь сияла, самозабвенно болтая о танцах и новом платье. Важничала.

— Ты придёшь? — спросила она, заглядывая в экран.

Шон улыбнулся своей фирменной, располагающей улыбкой, и я снова ощутила этот укол под рёбрами. Убеждение, что он станет идеальным отцом для мармеладки. Что однажды она и правда назовёт его папой. Ссоры случаются у всех пар, а те, кто уверяет в обратном, — лжецы. В груди снова неприятно царапнуло, но я списала это на остатки обиды.

— Конечно, — мягко добавил он. — Отменю все дела и приеду посмотреть на твоё выступление.

Эмми захлопала в ладоши, Шон пообещал выбрать для неё самый красивый букет, и я почти поверила: мы всё утрясли. Перешагнули через этот конфликт и двинулись дальше.

Наверное.

Перевожу взгляд на площадку. Визжащая Эмс несётся куда-то вглубь, Лиам следует за ней с видом обречённого героя. В груди наконец становится просторнее.

— Привет, дружок.

Рядом материализуется пёс — рыжий, смышлёный сеттер с янтарными глазами. Очень хорошо знаю эту породу: в моём детстве рекламу собачьего корма с таким псом часто крутили. Он осторожно тычется мокрым носом в мою ладонь, вырывая из вязких мыслей о ночном скандале. Автоматически чешу его за ухом, вдыхая запах пыльной шерсти.

— Ты откуда такой взялся?

Хвост благодарно метёт асфальт. Подцепляю ошейник, выискивая адресник.

— Сбежал или потерялся, Бейни? — бормочу, разглядывая преданность в глазах, неведомую человеку. — Здорово, наверное, быть тобой. Никаких тебе сложных выборов. Никакой гнили и ревности к бывшим, которые продаются за кресла и подписи…

В горле колючий ком. Я провела ночь с человеком, который всерьёз рассуждал, стоит ли спать с бывшей ради карьеры. А в нескольких кварталах отсюда Аристов наверняка прямо сейчас наматывает на кулак волосы той же девочки — просто в этом его суть, и потому что обоюдно.

Пёс фыркает, сочувствуя моей глупости, и, срываясь с места, несётся к молодой рыжеволосой девушке. Они удивительно похожи — копна волос в цвет его шерсти и та же лёгкая, свободная походка. Смотрю им вслед, размышляя, не лучше ли вместо мужа собаку завести?!

Глупости, конечно. Это всё обида во мне говорит.

Провожаю их взглядом и замечаю Лёшку.

Он идёт по аллее, щурясь от яркого солнца, с двумя стаканами — надеюсь, в них кофе. Машу рукой. Расплывшийся в улыбке Лёша демонстрирует идеальные ряды зубов. Было бы странно, если бы у сына известного дантиста были кривые, пожелтевшие гнилушки. Через минуту друг оказывается рядом.

— Ну привет, пропажа.

— Сам ты пропажа, — фыркаю, принимая тёплый стакан. — Спасибо.

— Старался, между прочим. Выбирал по особому критерию.

— И какому же?

— Чтобы ты не выплюнула после первого глотка.

Тихо смеюсь. С ним удивительно легко. Никаких подтекстов, никакого давления — просто чистый воздух. Поднимаемся со скамьи и неспешно бредём по дорожке. Болтаем о чепухе: погоде, шумном городе, общих знакомых, чьи имена стёрлись из памяти на две трети.

Странно и до дрожи приятно. Словно на пару часов я вернулась в ту, прошлую жизнь. До катастрофы. До побега.

— Лёш, — произношу вдруг, не глядя на него. — Расскажи… как там дед?

Слова царапают горло сильнее, чем я ожидала, волнение держит, не собираясь отпускать.

— Ужасно скучаю. Столько лет прошло, а мы всё ещё по разные стороны баррикад.

Голос даёт осечку.

— Неужели мой уход из балета — повод вычеркнуть меня из семьи? Навсегда?

Быстро отворачиваюсь, смахивая непрошеные слёзы кончиками пальцев, чтобы не поплыла тушь. Чёрт. Лёшка тихо выдыхает и аккуратно притягивает меня за плечи, утыкаясь подбородком в макушку, качает.

— Эй, кошечка… Ну ты чего?

Замираю, прижавшись лбом к его футболке.

— Не думаю, что он тебя вычеркнул, — мягко произносит он. — И уж точно не разлюбил. Я рассказывал ему о тебе. Иногда. Говорил, что общаемся. Снимки показывал.

Резко напрягаюсь, вскидывая подбородок.

— Он… что?

— Спокойно, — вскидывает ладони, отступая на шаг. — Ничего лишнего. Только то, что не под грифом «секретно». Если перегнул — извини.

Смотрю на него, пытаясь осознать услышанное. Дед спрашивал. Он интересовался. Мой суровый, непробиваемый дед всё это время незримо присутствовал за моей спиной.

— Всё в порядке, — выдыхаю, пытаясь унять дрожь. Слёзы прорываются, но вместе с ними и улыбка. — Это… хорошие новости, Лёш. Правда.

Внутри осторожно, почти болезненно шевелится надежда.

— Расскажешь, почему дед не прилетел? — продолжаю сыпать вопросами, возвращаясь к прогулочному шагу. — И… почему тебя сопровождает Аристов?

Лёшка мнётся. Отводит взгляд, старательно пиная камешек на дорожке.

— Ситуация непростая, котён, — наконец выдавливает он. — Сама понимаешь… возраст. Врачи запретили такие перелёты.

Киваю. Логично. Но недостаточно.

— А Матвей?

Лёшка вздыхает, потирая затылок.

— Ну… он теперь вроде как преемник. Старик отходит от дел, потихоньку всё скидывает на него.

Фыркаю. Ну конечно. Кому же ещё доверять империю, построенную на костях. Перед глазами всплывает картинка: полупустой клуб, ринг в центре зала, едкий запах пота, крови… и Матвей, который в этом хаосе чувствует себя как дома.

— Дед, кстати, вообще не оценил твой новогодний сюрприз, — хмыкает Лёха.

Закатываю глаза.

— Представляю этот концерт.

— Там такой звездец начался… — посмеиваясь, трясёт головой. — Не знаю, как вообще вырулили. Мотя тогда…

Замолкает. Медленно поворачиваю голову, ловя его взгляд.

— Мотя тогда что?

— Да неважно.

— Лёш.

— Мир, правда…

— Ле-е-еш?

Он пытается соскочить с темы, но я уже чувствую — там что-то есть. Что-то тяжёлое и важное. В грудной клетке шорох крыльев чувствую.

— Давай так, — он резко останавливается, глядя мне в глаза. — Баш на баш. Я расскажу… если ты будешь честной со мной.

Прищуриваюсь, чувствуя подвох, но допустим.

Матвею Лёша не сдаст ни слова. А самый большой и единственный важный секрет, о котором скоро вся семья узнает, по площадке бегает в паре километров.

— Я вся во внимании.

— Что на самом деле произошло, Мира? — Он смотрит прямо, без тени привычной улыбки. — Дело ведь не только в тебе и Моте. Ты оборвала связь со всеми. Совсем. Кроме меня. И я, конечно, безумно польщён… — уголок его губ дёргается в горькой усмешке. — Но почему?

— Да с тобой попробуй порви, приставучий, жуть. Ауч!

Взвизгиваю от тычка локтем в бок.

Молчу. Секунду, две… В груди туго натягивается знакомая жилка. Лёшка прав, и это признание горчит на языке.

Мы идём дальше навстречу бьющему по глазам солнцу. Его лучи, дробясь, играют в озёрной воде. Мимо проносится смеющийся ребёнок, кто-то свистом подзывает собаку — всё вокруг живёт своей обычной, шумной жизнью. А у меня внутри — застывшее прошлое.

— Хорошо, — выговариваю наконец. — Но это остаётся между нами. От и до. Без свидетелей.

— Я могила.

И меня прорывает. Слова текут сначала осторожно, по капле, а потом — сплошным потоком.

Рассказываю, как угораздило влюбиться в лучшего друга брата. Как изводила себя ревностью, пытаясь высечь из него хоть какую-то искру, спровоцировать, задеть.

— Вела себя как законченная идиотка, — кривлюсь, будто съела что-то горькое. — Серьёзно, Лёш.

Он не перебивает, хмурится, но слушает, иногда едва заметно качает головой. Я вспоминаю, как Матвей высмеивал мои чувства, как мастерски делал вид, что не замечает моей боли. А я цеплялась за каждый его взгляд, за каждое брошенное вскользь слово, пытаясь убедить себя в собственном безразличии.

— А потом… — выдыхаю, и воздух кажется колючим. — А потом он вдруг перестал быть мудаком. Представляешь?

Сворачиваем на дорожку вдоль берега, где вода лениво лижет камни, отражая ослепительный блеск неба.

— И вот тогда меня накрыло окончательно. Зла не хватало. Как хотелось больно ему сделать. Камню этому.

Говорю про свои нелепые игры. Про людей, которых втягивала в этот фарс, как расходный материал. Про Савина. При упоминании которого Лёшка заметно напрягается — я вижу, как на его руках вздуваются вены.

— Будь я на месте Аристова… — вдруг подаёт голос. — Я бы его точно убил.

Усмехаюсь. В этом звуке нет ни капли веселья.

— Он и хотел. Перед глазами до сих пор та ночь. Его взгляд — ледяной, сорванный с тормозов. Я видела это, Леш. Он был готов пойти до конца. Не знаю, что его тогда удержало.

Сделав круг вдоль озера, берём ещё по порции кофе. Пью его как воду — вкус исчез.

— В итоге, когда правда вскрылась… меня больше ничего не держало. Ни тайны, ни срока давности. Я вернулась домой, к залу припёрлась, чтобы вывалить ему всё. Всю правду. Как тебе сейчас. Дед, конечно, выставил, я тогда Матвея только мельком увидела.

Короткий, сухой смех, больше похожий на кашель, кажется не моим. Губы судорогой свело.

— Пару часов в засаде сидела. А он вышел весь такой серьёзный… ох, Лёша, как сердце ёкало, больно даже вспоминать… подошёл он, короче, к этой своей Насте. Зубами с ней тёрся, — отвожу взгляд, чувствуя, как внутри ёкает, как тогда. — Последняя дура, да?.. припёрлась со своей «великой любовью».

Тишина. Только мерный хруст гравия под подошвами и старая боль, которая, оказывается, никуда не уходила.

— Мда… ну и Санта-Барбара у вас, — Лёшка качает стаканчик, разглядывая тёмную пластиковую крышку. — Котён, честно, я в ваши дебри не лез, своего дерьма хватало. Но одно скажу: зря ты думаешь, что Мотя легко отделался. Мы ведь его потеряли тогда. Просто исчез. Абонент не в сети — и тишина. В его квартире — чужие люди, новые хозяева. Иван Константинович по всем знакомым метался, мать его только руками разводила… Кажется, если бы не старик, о Моте вообще никто не вспомнил бы. На третьи сутки даже заяву в полицию накатали. Короче, полная задница… Твой дед на фоне этого замеса в больницу загремел.

Спотыкаюсь на ровном месте, едва не выплеснув кофе на лоферы. Воздух вышибает из лёгких — резко, скрутив что-то в районе солнечного сплетения.

Я этого не знала. Господи… дедушка.

Слёзы проступают мгновенно. Лихорадочно роюсь непослушными пальцами в сумке, путаюсь в подкладке, цепляюсь за ключи. К чёрту макияж. Пытаюсь вдохнуть застрявший кислород. Боль вполне себе физическая — левую сторону груди тянет, по ощущениям туда вогнали спицу и медленно проворачивают.

Какого чёрта. Почему мне никто не сказал об этом?

— Блин… ну кошечка, не плачь. Я же не рыдал, пока ты мне свою исповедь вываливала. Хотя очень хотелось. Давай теперь дуэтом реветь, а? — Лёшка смеётся, пытается меня растормошить, легонько щекочет под рёбрами.

Заверяю его, что истерика кончилась и я готова слушать дальше. Каждое его слово жадно проглатываю, пропускаю через себя, словно через фильтр. Готова захлебнуться этой правдой, лишь бы он не замолчал.

Ноги гудят, мы намотали по парку добрый десяток километров. От четвёртой за день порции кофе отказываюсь: боюсь, моё уставшее болеть сердце просто не выдержит такого давления, оно и так вторые сутки ноет где-то на периферии сознания.

Лёшка рассказывает, что после моего исчезновения мир вокруг них сошёл с ума. На упоминание моего имени наложили вето. Как бы гладко у них с Настей всё ни было, в ту ночь Матвей сорвался с цепи. Профукал контракт, начал заливать за воротник. Выпал из режима больше чем на полгода. В чувство его привёл только второй сердечный приступ дедушки.

Слушаю, не перебивая. Всё кажется критически важным и нестерпимо болезненным.

— Они тогда сцепились по-чёрному, — Лёшка хмурится, глядя под ноги. — Мотя прилетел под градусом, старик орал так, что уши закладывало, швырялся инвентарём… Кричал, что Матвей может катиться… ну ты поняла. А этот возьми и ляпни, что сыт по горло и в гробу видал Константиныча вместе с его залом. Дед и осёл. Мы не рыпались… все думали — театральный жест. Выглядело комично. Оказалось — ни черта не приколы. Матвей его тогда сам в реанимацию вёз, на руках заносил. Еле откачали. Дед пролежал в отделении пару недель, а когда вернулся — Матвей наконец взялся за голову.

— Почему ты мне ничего не сказала? — мой голос звучит надтреснуто. — Я думала, мы друзья, Лёш.

Он чешет затылок, заминаясь. Смотрю на него и отчётливо вижу: он не просто делится новостями. Он отсеивает, вырезает куски, которые мне, по его мнению, знать не положено.

— Не уверен, что и сейчас поступаю правильно, — тянет он, избегая моего взгляда. — Приказ был. Все молчали. Но не идиоты же… понимали всё. Наверное, хорошо, что ты тогда дёрнула из города. Неизвестно, чем бы ваша амурная история кончилась.

«Хорошо, что дёрнулась».

Меня передёргивает от смысловой нагрузки этих слов. Словно мой побег был не трусостью, а спасением для всех них.

— Ты когда в зал заезжала… Там такой хипеж поднялся. Константиныч с ним ночевать остался, триггернуло парня неслабо. Мотя потом часто там зависал, как бездомный, типа тихую гавань нашёл. В душу лично я к нему не лез, мы не настолько братки, но вроде после тебя он ни с кем… Ну, серьёзно чтобы. Что там с Настей — хз. Думаю, ты преувеличиваешь.

— Нет, Лёш! — обрываю резче, чем нужно. Звук собственного голоса режет слух. Я видела своими глазами: он её чуть не сожрал на той парковке.

Бесит его будничный тон. Словно оправдывает его. «Не братки», а защищать бросился первым.

— Не-ве-рю, — растягиваю сквозь сжатые зубы. — И в страдания его не верю, и в любовь тоже. Когда любят — из кожи вон вылезти готовы. Не надо лепить из него святого мученика, ладно?

Глубоко вздыхает, потупив взгляд, но не отступает.

— И Настю, проститутку эту, не покрывай больше. Мне уже плевать, что там да как там у них.

— Так он летал, Мир. Раза три точно. Все театры оббегал. Говорю же — несло парня. С цепи сорвало, не знали, как тормозить. Только года через полтора угомонился… Я смотрел на этот цирк и думал: нахрен такую любовь, от которой так рвёт.

Кривлюсь в усмешке.

— Я когда тебя через сетку увидел — охуел. Радовался как дебил, но на измену подсел знатно, — дёрнув подбородком, будто проваливается в тот момент. — Потом смотрю: Мотя ровный. Ну, думаю, заебца, переболел, значит. Он ведь даже не дёрнулся, когда ты про свадьбу выдала.

«Не дёрнулся», ага. Чуть не отымел меня, пока ты за стенкой с этой самой свадьбой сидела.

Вслух не произношу ни слова. Вдруг прошибает мысль: а что, если все эти его нынешние игры — просто желание оставить последнее слово за собой? Разнести в щепки мои отношения с Шоном и свалить в закат.

— Ты поэтому всё вывалил сейчас? — смотрю на Лёшу в упор. — Решил, что финал?

— Ну типа того. А чего дальше молчать? Ты замуж выходишь, он в норме… Старик будет счастлив. Думаю, дед потому с тобой и не контачит — за Мотю переживает. «Последнюю надежду беречь надо», — он мастерски передразнивает интонации дедушки.

Я вроде должна радоваться. За Матвея — что у него отболело. За деда — что нашёл в нём того самого преемника, которым так и не стал мой брат. Аристов всегда был ему внуком, пусть и не по крови.

Наверное, вся моя нынешняя горечь — от осознания собственной никчёмности. Я ведь годами мнила себя центром их вселенной. Самой важной. Главной.

В памяти до сих пор жива та буря в раздевалке «Лужников». Моя истерика после боя с Рябцевым. Кровь и пот Матвея на моих ладонях. Смотрела и рыдала — больно за него было, как за себя. Дедушку тогда еле успокоили, он был готов сражаться со всем миром за мои слёзы… защищал меня.

А Матвей просто выставил его за дверь.

Попросил выйти.

Потому что в тот момент мы задыхались друг без друга, и чужим — даже родным по крови — там не было места.

А сейчас…

Сейчас его берегут от меня.

Как от угрозы.

Как от ошибки, которую нельзя повторить.

Мой суровый дед теперь, выходит, телохранитель для двухметровой «гориллы».

Горько.

До тошноты.

— …Или нет?

— Что, прости? — перевожу взгляд на Лёшу. — Я задумалась.

Он смотрит на меня как-то слишком внимательно.

Не просто слушает — наблюдает.

— Ты на пути к воссоединению с семьёй. Твои враги получили по заслугам. У тебя свадьба на носу… — он чуть щурится. — Ты вроде должна радоваться. А у тебя глаза на мокром месте. Где радость, Мир?

Я открываю рот — и закрываю.

Потому что ответа нет.

Или есть.

Просто я не готова его озвучить.

— Я рада… — выдыхаю. — Просто… слишком много всего. Слишком быстро.

— А может, дело не в этом? — он не отступает. Тихо, почти мягко, но бьёт точно. — Не отвечай мне. Себе ответь. За того ли ты замуж собралась?

Меня клинит.

Вопрос кажется знакомым, формулировка другая.

Я столько всего навертела, так заигралась, что сама перестала отличать правду от собственных фантазий.

Последний секрет жжёт. Кожу, кости, рассудок. Он пульсирует под рёбрами, требуя выхода.

Вдох... Выдох...

Я просто должна произнести: «Лёш… я не всё тебе рассказала», — а дальше проще. Главное же начать.

— Лёш… я…

— Подожди, мне, наверное, стоит извиниться… я…

Я вздёргиваю палец, прося его приберечь извинения и дать мне минуту, прежде чем лезу в сумку.

Там, среди анархичного взрыва мелочёвки, надрывается Тейлор Свифт, оповещая о том, что звонит Лиам; дурное предчувствие опоясывает тело липкими щупальцами.

— Ли?

— Ми, я не знаю, как так вышло… — от звучания паники в его голосе всё падает в пятки и ещё ниже. — Я… я потерял Эмс.

Вдох... Вдох... Вдох...

А выдохнуть не выходит.