Шон стоит как вкопанный. Поначалу кажется — не дышит; воздух между нами потрескивает от статического электричества. Взгляд Миллера мечется между мной, Аристовым и его лапами, которые совсем недавно оставляли ожоги на открытой коже.

Я никогда не видела Миллера таким. В его глазах — непривычная, колючая чернота, которая никак не вяжется с его образом идеального мужчины с белыми ушками.

Испуганно дергаюсь, вжимаясь в стену; Шон делает резкий, агрессивный выпад вперед, но тут же натыкается на невидимую стену.

Не думая ни секунды, Матвей меняет положение, перекрывая меня собой. Этот жест — чистый инстинкт, старый рефлекс, отточенный в нашем общем детстве.

Аристов всегда защищал от всего и всех с самого детства. Жаль, от самого себя не защищал. Потом унижал, грубил, обзывал обидно, но никогда не бросал в беде. И сейчас его поступок — все тот же голый рефлекс.

Но Шон об этом не догадывается, он знать не знает, сколько таких ситуаций, как сейчас, было в моей жизни.

Прав Аристов: «влипать» — я умею. Мерзкий холодок пробивает; остается только гадать, как это выглядит со стороны. Вроде бы мы не сделали ничего криминального, просто два старых знакомых что-то обсуждали и стояли близко. Но вот дальнейшее поведение Матвея балов нам не добавляет. Подобный акт защиты выглядит подозрительно.

Мой шаблон о «безопасном и ровном» Шоне начинает мелко крошиться. Мужчина, всегда бывший в моих глазах воплощением цивилизованности и контроля, сейчас, столкнувшись с ревностью и первобытной агрессией Аристова, отключил в себе способность к переговорам и мирным регуляциям конфликтов.

Шон не дурак, ведь должен понимать: Матвей — танк, сметет его одной левой, даже не меняя позы. Только вот кажется, не понимает.

Пугает меня не физическая разница и возможный конфликт. Силы не равны — это факт. Шон моложе, у него нет опыта в боях, но вместо того, чтобы взять себя в руки, он несется на амбразуру, совершенно не думая обо мне.

Все его действия сейчас — это не защита невесты, а попытка склеить задетое мужское самолюбие. Все то спокойствие, стабильность, за которое я так отчаянно цеплялась, вдруг кажется выдуманной, готовой лопнуть, как мыльный пузырь.

— Проблемы? — голос Шона звучит твердо, но я выдыхаю. Все же разум взял верх.

Матвей не двигается, стоит расслабленно, чуть склонив голову. Знаю эти движения, он сейчас кривит губы — на лице расцветает хищная усмешка. Я этого не вижу, мне доступны только его затылок и жесткая линия плеч, но знаю, знаю наверняка.

Это улыбка, от которой хочется сбежать на край света и одновременно коснуться губами. Проклинаю себя за это желание.

— Проблемы были бы, не проходи я мимо, — Матвей чуть опускает плечи, расслабляется. Шон не угроза ни ему, ни мне. — Твоя невеста плохо выбирает собеседников, за ней нужен глаз да глаз.

Какая же скотина! Ему-то терять нечего, это не над его жизнью завис многотонный пресс из лжи и обязательств.

— Следил бы ты за ней внимательнее, — продолжает Матвей, чеканя каждое слово. — Таких женщин не оставляют одних. Даже на минуту.

От дерзкого тона Шон дергается. В его кругах конфликты решаются холодным расчетом и словом, но сейчас его кулаки сжимаются так, что белеют костяшки.

В нем просыпается мужчина, готовый биться за свое.

Шон — дипломат, а Матвей — машина, которая никогда не брезговала силой. Против лома нет приема, и я выдыхаю только тогда, когда вижу: полную победу рассудка. Шон вовремя прикидывает шансы против действующего чемпиона.

— Мы сами разберемся, что нам делать.

Я совершенно не понимаю, как должна вести себя в сложившейся ситуации. По правильному, наверное, встать за спину жениха, а не пытаться стать единым целым со стеной.

Матвей хмыкает, бросает на меня последний уничижительный взгляд и роняет:

— Конечно. Меня ждет Ингрид, несмотря на то, что она менее склонна к подобным ситуациям. Я слишком надолго оставил свою женщину одну. Бывай, друг.

Сделав акцент на присвоении бывшей пассии моего, надеюсь, все еще действующего жениха, Аристов хлопает его по плечу, оставляя нас в оглушительной тишине.

Сжимаю кулаки, хочется догнать, наброситься на него и бить. Понимаю, что это глупо — камень Мо все равно не почувствует ничего.

Не-на-ви-жу.

На Шона сержусь не меньше. Он меня оставил одну и злиться не имеет права. Тот боров меня действительно напугал, а где в это время был Шон? Смеялся и потягивал винишко. Бесит. Кого из них ненавижу больше в данной ситуации — сказать сложно.

Ужин безнадежно испорчен, но вечер еще можно спасти. Вернувшись за стол, Шон просит принести счет, включив в него бутылку испанского вина. Пока ждем, напряжение не теряет градус; воздуха в зале будто не осталось.

Сидящий напротив меня Шон вроде бы совсем рядом — только руку протяни, — но он не здесь, мыслями точно. Его взгляд то и дело поднимается, выискивая в толпе Аристова. Напряжение Шона, его нервозность передается и мне, оседая на языке привкусом желчи.

Интересно, он сейчас так же сильно ревнует Ингрид, как я — Матвея? Имею ли я на это право? Нет. Но сердце не спрашивает разрешений, оно просто сбивается с ритма каждый раз, когда я заставляю себя поднять взгляд на второй этаж.

Там, у перил, Матвей зажимает весело смеющуюся блондинку с бокалом в руке. Она тянется к нему, целует в шею, а он поглаживает ее поясницу, рисуя круги, как те, что недавно вырисовывал на мне.

Шон тоже это видит, смотрит исподлобья — ревнует, что ли?

Ингрид к Матвею, или дело все же во мне?

Яростная вспышка слепит.

Не знаю, что в голове у Шона, но я отчетливо, до тошноты, ярко представляю этих двоих вместе: плоский живот Матвея с дорожкой темных волос, его сильные руки, до синяков впивающиеся в ее бедра, агрессивный ритм толчков. Я не хочу вспоминать, какого это — заниматься с ним сексом. У меня есть Шон, постель с которым меня вполне устраивает, но воспоминания лезут на поверхность.

Против воли вспоминаю, как хорошо в этих руках, как приятно плавится кожа под давлением пальцев, как весело после безумного секса шутить и подкалывать. Картинка настолько детальная, что во рту становится сухо, а низ живота скручивает тугим узлом.

— Пойдем отсюда, — бросает Шон, не глядя на меня.

Он помогает мне подняться, делая это слишком резко, почти грубо. У меня есть жених, отношения с которым, кажется, надломились. Я чувствую его обиду, и мне хочется его успокоить, приободрить, но, вспомнив, как он оставил меня «на минуточку», кричать охота о том, что он не имеет права на такое поведение.

Молчу, стараюсь ни на кого не смотреть. Вина к полу придавливает.

Если бы Шон не появился вовремя, я бы не оттолкнула Матвея.

Наверное.

Аристов — чертов провокатор. Бесит неимоверно. Он ведь всё знает, всё понимает и просто играет. Всю жизнь я бегала за ним побитой собачонкой, пока он выбирал не меня.

Пока спал с… да, с кем он только не спал! С той же Настей, пока я носила под сердцем его дочь.

Незнание не освобождает его от ответственности. Не знаю, где она сейчас, и знать не хочу, но ногу на отсечение — сегодня он трахнет Ингрид. Еще один укол в сердце.

Всё было так правильно, так спокойно — и вот он здесь, ломает мой мир просто потому, что может.

Сегодняшний вечер должен был стать особенным. Остаться на ночь вдвоем для нас — редкая роскошь, которую мы позволяем себе раз в месяц, если не реже.

В квартире Шона полно моих вещей, есть даже коробка с игрушками Эмми на случай, когда мы проводим время на его территории. Притираемся, так сказать. Но без ночевок.

До свадьбы Эмс спит исключительно дома — в своей комнате, со своими ритуалами. Я не хочу форсировать события, поэтому редкие ночевки пока только для нас.

Если честно, мои визиты к Шону сложно назвать «ночевкой». В половине шестого утра я уже вызываю такси. В семь Эмми начинает ворочаться и искать меня. Она должна найти маму рядом, уткнуться носом в грудь и проспать еще пару часов. Если нет — она плачет, и я себя ненавижу.

Быть мамой не всегда удобно. Но моя дочь — лучшее, что я создала в этой жизни. Моя самая большая любовь. А любовь ведь не обязана быть удобной, правда?

Заходя в лифт, я отчаянно пытаюсь отцепить от себя этот вечер. Просто выключить мозг, выкинуть ужасный ужин из головы — не выходит, напряжение зашкаливает.

Миллер пребывает в аналогичном состоянии — застывший за секунду до детонации.

Стоит дверям сомкнуться, как он вжимает меня в зеркальную панель.

Шон впивается в мои губы, запуская ладони под тренч, — хаотичное метание по голой спине. Злые, отчаянные поцелуи. В них нет и капли прежней нежности — только голод и яростное желание указать границы, мою принадлежность ему.

Отвечаю с тем же остервенением. Лучше так, чем выжигать остатки сил руганью. Мне жизненно необходима эта разрядка. Нужно вытравить из себя въевшиеся воспоминания о другом мужчине.

Клацанье замка.

Вваливаемся в квартиру, не разрывая поцелуя. До спальни не дотянем — секс случится прямо в коридоре.

Под аккомпанемент брошенных на подставку ключей Шон рывком задирает черную ткань платья, собирая её гармошкой на талии.

Резкий шелест фольги, звук раскатываемого латекса — и хлесткий, бесцеремонный толчок, от которого я вскрикиваю, ударяясь затылком о стену позади.

Раздираю дорогую рубашку без задней мысли — уверена, он не расстроится, у него их много, — впиваюсь ногтями в плечи. Лицо Аристова представляю, оставляя глубокие борозды. Всю злость вкладываю в эту «ласку».

— Да, детка, вот так… — хрипит задыхающийся Шон. — Громче, еще громче. Ты такая мокрая…

Отпускаю себя, захлебываясь стонами. Это удовольствие больше похоже на агонию. В уголках глаз закипают слезы, я выгибаюсь навстречу его движениям, подмахивая в такт, теряя связь с реальностью.

— Ты сегодня просто взрывная, Ми. Люблю тебя, девочка… — горячее дыхание обжигает висок.

Взрываясь от оглушительного финала, плотно зажмуриваюсь. Шон ускоряется, пытаясь догнать меня, а я пытаюсь убедить себя в правильности выбранного пути.

В том, что этот оргазм — самый яркий за все наши отношения — лишь доказательство опыта в любовных делах моего будущего мужа.

Внушаю себе эту ложь, пока перед глазами, вопреки всякой логике, стоит кривая, торжествующая улыбка Матвея.

Кончаю второй раз подряд с его именем на губах, которое — слава богу — умудряюсь не вытолкнуть вслух.