Заказ сделан.

Как-то раз Миллер уговаривал меня попробовать мозги, заверяя, что это деликатес. Я тогда едва сознание не потеряла, стоило представить себя за поеданием этого «изысканного» блюда. С тех пор мы и делаем заказ «по классике».

Шон травит шутки о том, как легко делать для меня заказ, не тратя полчаса на изучение меню, так как из классического в моем понимании существует пара салатов, говяжий или рыбный стейк. С улыбкой поддерживаю этот ненавязчивый диалог.

Пока внутри буря от обмена взглядами никак не утихнет, и неприятное, липкое эхо не отпускает.

Нельсон утащила Матвея — в зону приватных столов и дорогого полумрака. Она что-то щебетала, касаясь его везде, где доставала, а он отвечал пусть лениво, почти небрежно.

Я отвернулась раньше, чем успела поймать выражение его лица. Но он точно смотрел, сомнений нет — кожей чувствовала, как будто раскаленной кочергой провели.

Вселенная видит всё.

Помешавшись на призраках прошлого, я в упор не замечала собственное настоящее. И прямо сейчас получаю ровно то, что заслужила.

Последние полчаса Шон был для меня пустым местом — теперь этой пустотой он отвечает мне.

Око за око. Черт бы всё это побрал.

— О, — подавшись вперед, он вглядывается кому-то в спину. — Вот это сюрприз. Сколько знакомых лиц.

— Кто там?

— Питер и Джош. — Он едва заметно морщится, поправляя манжет. — Если не подойду поздороваться, они запишут меня в douchebags (сленговое выражение «придурок») до конца квартала минимум. Ты не против?

Я покорно киваю, даже не пытаясь узнать, о ком речь.

— Иди, конечно.

— Я очень быстро, минута. — Он наклоняется и мимолетно касается губами моего виска. — Жди меня, ладно?

Раз. Два. Три.

Шон подходит к их столику. Оживленные хлопки по плечу, смех. Я уже собираюсь отвести глаза, когда один из мужчин отодвигает стул. Шон… садится.

Просто берет и усаживается в чужую компанию.

Серьезно?

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как внутри начинает закипать что-то несвойственное нашим светлым и легким отношениям.

— Ну да, — шепчу себе под нос. — «Только поздороваться».

Минута растягивается в десятки. Наш заказ принесли, салат я уже расковыряла — аппетита нет. Вина тоже нет — оно закончилось пять глотков воды назад. Делаю очередной глоток. Еще один.

За соседним столом кто-то громко хохочет, официанты продолжают лавировать с гружеными подносами, музыка сменяется на что-то вкрадчивое, добавляя антуража.

Снова смотрю в сторону Шона — и, блин, он всё еще там. Активно жестикулирует, что-то доказывает, смеется. Замечательно.

Я откидываюсь на спинку кресла и начинаю подгорать: раздражение, которое недавно было искрой, превращается в направленное пламя.

При всей моей симпатии к Шо сейчас он ведет себя как последний эгоист. Уйти хочется немедленно, но я продолжаю ждать. Раньше за Миллером подобного свинства не наблюдалось — великодушно делаю ему скидку.

Меня оставили ради «нужных людей». Талионова справедливость в действии.

На столе оживает телефон, прерывая этот затянувшийся сеанс скуки спасительной вибрацией.

«Лиам»

— Смотри.

Jpg.

Открываю файл с заснятым на фронтальную камеру видео. На нем Эмми в кремовой пижаме самозабвенно возводит крепость из кубиков. Лиам на заднем плане с видом обреченного раба подает «самые важные» детали.

— Нет, Ли! Этот — сюда! — командует мой маленький диктатор.

— Слушаюсь, архитектор, — комично басит Ли.

Башня с грохотом рушится, Эмми заходится смехом, и в груди на секунду становится невыносимо тепло.

Видимо, часть башни задела телефон Ли — кадр заваливается, видео обрывается.

Быстро печатаю, не сдерживая улыбки:

— Живы все?

— Пока да. Но если заставит снова играть в принцессу и дракона — уволюсь. Мне совершенно не идет корона и твои платья.

Тихо смеюсь, глядя на экран. «Увольняется» Лиам по несколько раз в неделю.

Мои родные — весело у них там. К ним хочется или хотя бы набрать. Услышать её «спокойной ночи».

Бросаю взгляд на Шона, продолжающего находиться в эпицентре чужого разговора.

Жестикулирует, улыбается, пьет вино. На меня — ноль внимания. Словно я — незначительная мелочь, которую он удачно забыл за столиком.

Поднимаюсь.

— Oh, sorry! My bad (Извините, моя вина). — бросаю официанту, которого чуть не снесла, резко отодвинув стул.

Мечу последнюю молнию в спину жениха и выхожу в коридор.

Музыка за спиной глохнет. Здесь мягкий свет и почти никого. В конце коридора — дверь на террасу, но идти туда нет желания по ряду причин.

Одна из которых — терраса предназначена для курящих: провоняться дымом — сомнительное удовольствие. К тому же там достаточно прохладно, без пледа идти не вариант. А еще где-то поблизости шляется Аристов.

Короче, коридор кажется безопаснее.

Жму вызов.

— Ма-му-у-у-у-у-уль! — восторженный визг в трубке заставляет мое сердечко сжаться.

— Привет, мармеладка. Рассказывай про свою башню…

Договорить не успеваю.

Чьи-то пальцы стальным обручем впиваются в мое предплечье. Едва успеваю поймать летящий на пол телефон.

— Whoa (Ого), — хриплый, прокуренный голос над ухом. — Check out this catch. You all by yourself, sweetheart? (Посмотрите на эту добычу. Ты здесь совсем одна, милашка?)

Оборачиваюсь, готовая огрызнуться, но торможу. Передо мной тучный тип лет пятидесяти.

На три буквы такого послать не солидно, хотя очень хочется. Лицо багровое, глаза мутные от переизбытка алкоголя. Перегар бьет в нос тошнотворной волной.

— Let go (Отпустите), — чеканю я, пытаясь выдернуть руку, но куда там.

Хватка только крепчает. Почему я вечно во что-то влипаю?

— Where's the fire, gorgeous? We haven't even been introduced yet (Где пожар, красавица? Мы еще толком не познакомились).

Внутри ледяным комом поднимается паника. Эмми в трубке всё еще что-то лепечет — приходится сбросить вызов. Она еще совсем малышка, мало ли испугается.

— Good girl, (Хорошая девочка) — ухмыляется боров, делая шаг ближе, вторгаясь в мое личное пространство, маяча у красной отметки. — Stay focused on me (Не отвлекайся от меня).

Снова дергаю руку — выходит слишком резко, кожа под его пальцами горит.

— Let me go! Right now! (Отпустите меня! Сейчас же!)

— Oh, I like them feisty (Ух какая, люблю строптивых).

Он тянет меня на себя, обдавая не свежим, тяжелым дыханием.

— I'm going to scream (Я буду кричать).

— Go ahead and scream (Давай, кричи), — лениво скалится он. — The music will swallow it whole (Музыка всё сожрет).

Почему мои угрозы криком не срабатывают на мужчин? Что я делаю не так?

Пока внутренне сокрушаюсь, атмосфера за его спиной меняется.

Слава богу — всплывает в голове до того, как понимаю, что подваливший вариант не намного лучше.

— Ты бы лучше послушал, что тебе говорит дама.

Тихий. Вибрирующий от скрытой угрозы. Ледяной тон разрезает тишину.

Я замираю, дышать становится трудно, урывками хапаю воздух.

Мужчина оборачивается к стоящему в паре шагов Матвею.

Аристов держится расслабленно, заложив руки в карманы брюк, сканирует борова расширяющимися зрачками. Радужки почти не видно. Мужик не видит угрозы — и зря. Самое время бежать.

Во взгляде Аристова — обещание быстрой и очень болезненной расправы.

— I'm sorry, what? Can't you see we're talking? Beat it, kid (Прошу прощения, что? Ты не видишь, мы разговариваем? Сваливай, пацан). — бурчит пьяный жирдяй.

— Мир, спроси, составлено ли у него завещание, — роняет Матвей со смехом.

В нем столько концентрированного яда, что мужчина чуть ли не бегом скрывается за дверью.

Вовремя опомнился.

— Спасибо, — фыркаю, следуя примеру борова.

Музыка из зала доносится глухим, неритмичным пульсом. Сердце колотится в такт, выбивая чечетку о ребра.

Матвей не двигается, но стоит так, что хрен обойдешь, не соприкасаясь. А соприкасаться нельзя — иначе беда будет.

Изучает меня. Просто смотрит — сверху вниз, сканируя мое лицо, спускается по шее к ключицам, задерживается на покрасневшем запястье.

Его челюсть плотно сжата, скулы ходят ходуном.

— Миллер — идиот, — выдыхает с неприкрытой яростью в голосе. — Или еще не выкупил, что тебя нельзя оставить без присмотра…

Я пытаюсь найти голос. Кого-кого, а Аристова на три буквы послать могу. Достал. Жаль, горло пересохло.

Уверена, причина моего молчания именно в этом.

Хочется съязвить, напомнить, что он мне никто, но вместо этого прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять дрожь.

— Я пойду, — шепчу, делая шаг назад.

Идея спуститься в гардероб за пальто и бросить Шона, как он бросил меня, не кажется подлой. Отнюдь.

— Стоять.

Летит в затылок, прежде чем лапища Матвея перехватывает меня у самого локтя.

В этом жесте нет грубой силы, как в случае с тем пьяницей, но хватка такая же неотвратимая.

Горячие пальцы прошибают током сквозь ткань платья. Матвей притягивает меня к себе — подчиняюсь безвольно, почти инстинктивно.

Запах терпкого цитруса бьет в нос: слишком свежо, слишком знакомо.

Снова то же самое короткое замыкание. В этой ловушке хочется запереться добровольно.

Ведь, если честно, я никогда не хотела из неё выбираться.

Машинально кладу ладони на его грудь — там ритмы отбиваются не слабее моих.

Оба вздрагиваем, обжигаемся от этого контакта.

Матвей наклоняется к моему уху, обжигая дыханием.

— Где твой герой? Кому на этот раз лижет задницу? Какого черта оставил тебя без присмотра?

Его рука скользит за спину, оставляя ожог между лопатками.

По ощущениям, там всё в волдырях. До основания меня прожигает.

Шиплю… ощущая поглаживания вдоль позвоночника.

Грудь, не сдерживаемая нижним бельем, реагирует на ласку — соски болезненно упираются в ткань.

Эта скотина, конечно же, всё замечает. Улыбается шире некуда.

Замершие неприлично близко друг к другу. Тонем в тишине коридора. Гул ресторана за спиной окончательно глохнет.

Надо к лору сходить — второй раз за один день слух теряю.

— Очень смешно, Аристов, — пытаюсь съязвить, но голос падает до хрипа.

— Вообще-то нет, — понижает тембр, жадно разглядывая мои губы. — Просто наблюдение. Будь я на его месте, я бы тебя к себе пристегнул. Намертво.

Скептически приподнимаю бровь:

— Серьезно?

— Абсолютно.

— Что ж, не пристегнул, когда была возможность? — бурчу под нос, надеясь, что слова утонут в пространстве.

Опять кривая улыбка расчерчивает его лицо. Услышал, значит.

— Или хотя бы охрану приставил, — продолжает, игнорируя мою шпильку. — Ты же без надзора и пяти минут не вывозишь. Постоянно в неприятности влипаешь.

— В таком случае хорошо, что ты не на его месте. И я всё еще справляюсь без тебя и охраны.

Пальцы сильнее впиваются, царапая открытую кожу в вырезе платья. Глаза пугающе темнеют.

Пальцы на моей спине сжимаются сильнее. Ненавижу свое тело за то, что оно узнает его прикосновения быстрее, чем разум успевает возмутиться.

Я чувствую болезненное возбуждение.

Узкая полоска кожи чуть выше резинки чулок — увлажняется.

У меня ж «засуха» без мудака этого была.

— Странно, — почти шепчет. — А мне показалось, ты была в шаге от истерики.

— Я не просила тебя вмешиваться, так что убери руку с моей задницы и катись к Ингрид.

Матвей демонстративно выставляет перед собой руки, как бы показывая — услышал.

Да катись же!

Мятное дыхание с ноткой цитруса, перемешанное с чем-то теплым и терпким.

Сейчас он меня поцелует.

Ну давай, мать твою.

Я готова.

Прикрываю глаза, когда между нашими губами остается меньше сантиметра.

Дразнит, скотина.

Облизываю пересохшие губы, приподнимая веки. Он свои тоже облизывает, в глазах моих что-то ищет.

Но вместо поцелуя, на который я, между прочим, настроилась, лениво роняет:

— Забавно… да? Ты точно за другого замуж собралась.

Ну, мудак ведь форменный!

Дух от злости перехватывает.

Определиться не могу — ударить или поцеловать хочу больше.

Во мне эти чувства дурацкие спорят, не знаю, как унять.

— Мира?

Леденею.

Ситуация, мягко говоря, не очень. Хорошо хоть лапы с меня убрал.

Приподнявшись на цыпочки, аккуратно выглядываю из-за плеча Матвея.

Зеленеющий от ревности Шон стоит в начале прохода. Смотрит на нас. На то, как катастрофически мало места осталось между нами.

Даже на расстоянии видно, как углубляется складка между его бровями.

Ситуация не просто не очень.

Она из ряда вон.