Вечерний свет ложится на спальню тонкими полосами, когда я в третий раз открываю шкаф и снова смотрю на одни и те же платья. Кажется, будто каждое из них задаёт один и тот же вопрос, на который у меня нет ответа.

Я провожу пальцами по ткани, пытаясь решить, что надеть. Ничего слишком вызывающего. Ничего слишком домашнего. Ничего, что могло бы выдать моё внутреннее состояние.

Сегодня обычный вечер. Ужин с Шоном.

«Обычный» — слово звучит почти издевательски. Таких ужинов у нас были десятки, и будут сотни.

Выбор падает на простое чёрное платье. Оно облегает фигуру, но не кричит о себе. Почти. Глухое спереди и длиной до колена, оно кажется скромным, пока я не поворачиваюсь спиной. Там — высокий разрез для шага и глубокий, трапецевидный вырез, открывающий позвоночник до самой талии. Я надела его ради уверенности, которой мне так не хватает в последние дни.

Мудацкий Аристов, чтоб его черти разодрали.

Натягиваю красивые трусики, тонкий пояс, чулки со строгим швом на каждой ноге. Волосы оставляю распущенными, лишь слегка подкрутив концы и перекинув их через плечо. Минимум косметики: макияж должен казаться естественным, почти невидимым.

Я стараюсь выглядеть так, будто внутри меня не идет тихая война. Ровные стрелки, мягкий терракотовый контур губ и едва заметный румянец на бледной коже. Эта безупречность линий дарит иллюзию баланса и мнимое ощущение контроля.

Мнимое …

Потому что внутри — бардак.

Пока я собираюсь, мысли упорно возвращаются к ночи двухдневной давности. К голосу, вызывающему дрожь. Вспоминаю его руки — их тяжесть и хватку, которую не спутаешь ни с чьей другой. И этот запах… едва уловимый цитрус, единственный аромат, от которого у меня никогда не болела голова.

Резко выдыхаю и отвожу взгляд от зеркала.

— Прекрати, — тихо повторяю самой себе. — Сегодня ты едешь на ужин со своим женихом.

Шон терпеливо ждет меня уже почти год, не настаивая на переезде. Он не ломал мои границы — он просто обживал их вместе со мной, шаг за шагом. Без лишних вопросов принял Эмми, хотя она для него — чужой ребенок.

Он никогда не давил и не заставлял меня чувствовать себя обязанной за его покровительство.

Вчера он позвонил, чтобы пожелать спокойной ночи мне и Эмми, пока я…

Резко застегиваю серьгу, обрывая мысль на корню. Металл холодит кожу, возвращая в реальность.

За дверью раздается тихий, деликатный стук — я сразу узнаю его манеру.

— Можно? — заглядывает Лиам.

Он окидывает меня быстрым взглядом и слегка поднимает бровь.

— Вау. Ты собираешься на ужин или на вручение «Оскара»?

Тут он, конечно, преувеличивает — мой образ смотрится безусловно шикарно, но не для красной дорожки точно.

— Очень смешно.

— Нет, серьёзно, — он прислоняется плечом к косяку, — его любимая поза. — Ты выглядишь… слишком идеально. Обычно это плохой знак.

Я бросаю на него предупреждающий взгляд.

— Лиам.

— Ладно, ладно, молчу. — Он поднимает примирительно руки, растягивая шире губы — Эмми спит. Я проверю её ещё раз через час. Телефон всё время под рукой, и я на связи, так что если вы с Миллером решите задержаться на завтрак, можешь быть полностью спокойна. Доверься мне.

Его спокойствие заразительно. Оно впитывается в меня, вытесняя липкий страх. Я доверяю Ли, доверяю как никому другому.

— Спасибо.

Мой лучший друг медлит еще секунду. Взгляд меняется: профессиональный фильтр имиджмейкера слетает, уступая место дотошности психоаналитика.

— Ты уверена, что всё нормально?

— Да.

Ответ вылетает слишком быстро — я буквально выстреливаю им в него.

Лиам вскидывает брови, и я понимаю: не поверил. Он лишь молча изучает моё лицо, решая, стоит ли давить дальше. В конце концов просто отступает, так и не выдав своего скепсиса.

«Здесь возможно всё» — этот негласный лозунг Нью-Йорк выплескивает на тротуары вместе с шумом толпы и глянцевым блеском витрин. Вечерний город бурлит, ослепляя и обещая слишком много.

Наша машина бесшумно разрезает этот неоновый хаос, ловя капотом всполохи огней. Шон увлеченно рассказывает о новом проекте — графики, дедлайны, амбиции следующей недели. Я слушаю, вовремя киваю и держу на лице дежурную улыбку. Его голос звучит ровно и уверенно, выстраивая вокруг нас пространство, в котором всё абсолютно предсказуемо.

Стабильно.

Шон младше Лиама на десять лет и всего на три года старше меня, но рядом с ним я чувствую ту самую умиротворённость, которой мне так не хватало.

Безопасность.

После всего, что я сама же и разрушила, этот размеренный порядок без эмоциональных передозов и скачков давления — мой единственный шанс на выживание. С ним не нужно быть все время на чеку. С ним можно просто дышать.

— Мама уже начала обсуждать свадьбу, — вдруг говорит он, бросая на меня короткий взгляд.

— Правда?

— Да. Я предупредил её, что если она начнёт планировать церемонию на тысячу человек, мы сбежим на Сейшелы раньше времени.

Я смеюсь.

— Сомневаюсь, что у нас что-то получится. От Энн Миллер даже в аду не скрыться. Шучу, я обожаю твою маму, жаль, это не совсем взаимно…

— Я тоже сомневаюсь. А насчёт взаимности… она просто переживает Ми, — говоря эти слова, он накрывает мою руку своей. — Я ведь её единственный ребёнок.

Он улыбается, делясь своим спокойствием.

— Кстати… — Шон делает небольшую паузу забавно передергивая бровями. — Я тут подумал, может, на выходных сводить Эмми в зоопарк. Если ты не против. Мы могли бы с ней хорошо провести время, пока ты на работе, а потом поужинать где-нибудь. Думаю, Лиам тоже будет счастлив внезапному выходному.

Моё сердце на секунду сбивается с ритма от счастья.

— Ты правда хочешь провести субботу в компании маленького диктатора?

— Конечно. Мне кажется, она уже начала меня уважать и воспринимать серьёзно.

— С чего ты взял?

— Она перестала смотреть на меня так, будто я планирую покушение на её коллекцию медведей, и даже предложила мне одного взять к себе в гости, чтоб я не сильно грустил пока один.

Я снова смеюсь, но на этот раз сердце сбивается с ритма совсем по другой причине. Внутри всё болезненно сжимается, вытесняя мимолётную радость.

Потому что этот мужчина действительно идеален.

И потому что он понятия не имеет, на каком гнилом фундаменте строится наша жизнь. Наверное, дело всё-таки во мне. Как иначе объяснить, что любая, даже самая устойчивая почва под моими ногами рано или поздно начинает ползти, превращаясь в оползень?

Разглядывая уверенный профиль Шо чувствую себя самозванкой. Он строит будущее, а я просто пытаюсь закопать прошлое поглубже, надеясь, что оно не полезет наружу прямо у алтаря.

Заведение, в которое привел меня Шон, буквально парит над Нью-Йорком. Здесь нет стен в привычном понимании — только сплошное стекло, за которым город рассыпается на миллионы огней, стекающих к самой воде. Внутри вибрирует что-то современное, вязко растворяясь в гуле голосов и звоне дорогой посуды.

Шон в этом пространстве — абсолютный хозяин. Он здоровается с официантом и кивает менеджеру без капли пафоса, просто и буднично, как старым знакомым.

Ощущение себя лишним элементом в этой безупречной картинке только усиливается. Всё здесь слишком правильно. Мы садимся у самого окна, и кажется, что прямо под нами пульсирует живая река из фар.

— Что будем? — Шон открывает меню, улыбаясь поверх страниц. — Помню, что ты не жалуешь сложные сочетания. Может, по классике?

Наш диалог течёт сам собой, наполняясь безопасными мелочами: рабочими новостями, погодой и планами на лето. Никаких драм и острых углов — всё движется по наезженной колее, ровно и гладко. Даже слишком.

Постепенно приходит старое, почти забытое чувство — так бывает перед выходом на сцену, когда партия выучена до автоматизма. Это состояние абсолютной уверенности в себе и в партнёре, твёрдое знание: поддержка окажется железной, а руки поймают в любой точке прыжка. Внимание сотен глаз прошибает насквозь, превращая страх в ни с чем не сравнимый кайф.

Сидя за небольшим столиком, сжимая ладонь будущего мужа, я чувствую именно это. Шон смотрит с обожанием, его пальцы тёплые, надёжные и…

Вдруг лопатки вспыхивают. Словно за спиной плеснули бензином и чиркнули спичкой.

Опаляются мгновенно.

Болезненный, ледяной укол прозрения.

Этот драйв, этот лихорадочный пульс и сценический азарт вызваны вовсе не мужчиной напротив.

Осторожно веду головой, пытаясь вычислить источник пожара.

Ищу подтверждение догадки.

Но сзади — пусто.

Милая пожилая пара за соседним столиком. Сверкающий бар в углу. Официанты, лавирующие между рядами.

Возвращаюсь к Шону, заставляя себя вслушиваться в планы на медовый месяц.

Тщетно.

Концентрация рассыпается в пыль, когда по лопаткам снова проводят раскалённой кочергой. Игнорировать это невозможно, но я больше не позволяю себе проявлять неуважение к жениху, озираясь.

— Ингрид? Что она здесь… — Шон осекается, и мне больше не нужны причины.

Бах… бах… бабах…

Ведомая нестерпимым, почти мазохистским желанием, я всё-таки оборачиваюсь.

У бара, небрежно прислонившись к стойке, стоит Ингрид. Высокая, слепяще-светлая, в платье, которое кажется второй кожей. Её смех легко вскрывает фоновую музыку — театрально, напоказ. И я слишком хорошо знаю, для кого разыгран этот спектакль.

Я вижу только его силуэт.

Тяжёлый разворот плеч.

Угольно-чёрный пиджак.

Он медленно, с ленцой поворачивает голову.

Бах… бабах…

Все живое замирает.

Я знала, что этот карий взгляд пригвоздит меня к стулу, знала, что ожог будет глубоким, но слабачка внутри всё равно поддалась.

Четыре года убеждений себя, что та часть моей жизни ампутирована.

Четыре года вытравливания из крови этой болезни.

И что?

Между мной и Шоном — чистота и свет.

Это влюбленность другого порядка: в ней нет той выжигающей страсти, какая была с Матвеем. Там не оставалось места нежности — только черная ревность и одержимость. Говорят, первая любовь самая яркая и болезненная, и лишь единицам удается ее сохранить. Мы с Аристовым в эту статистику не вписались.

Рассматривать Матвея получается только украдкой, когда взгляд направлен в сторону. Так безопаснее. Намного безопаснее, чем находиться под прицелом явного внимания или чувствовать его внутри себя.

Каждое изменение в нем фиксируется через призму прошлого, недавнего помутнения рассудка и убийственного осознания: его ДНК носит моя дочь.

Хорошо, что он не знает. И дай бог, не узнает никогда. Мармеладке не нужен такой отец.

Но вот он здесь.

В двадцати шагах.

Моё чёрное прошлое.

Почти не изменился, гад. Лицо стало суровее, взгляд — ещё невыносимее. Всё тот же Аристов, способный одним своим присутствием превратить мой «идеальный» вечер в ничто.

Дыхание даёт сбой. Пальцы мгновенно леденеют, а в ушах начинает нарастать тяжелый, монотонный гул, в котором тонут и звон посуды, инди-рок, и чужой смех. Ресторан превращается в немое кино.

Полная глухота.

— Мира?

Реальность прорывается коротким импульсом — голосом Шона.

— Всё в порядке? Ты побледнела.

Моргаю, пытаясь собрать в кучу расшатанные нервы. Ложь даётся с трудом, слова царапают горло.

— Да. Просто… неожидала увидеть здесь Ингрид. Да ещё в компании Аристова.

Знакомая фамилия срабатывает как спусковой крючок. Шон тут же поворачивается к бару, чтобы рассмотреть их, мой взгляд тоже тянется следом — послушный, как на поводке.

Матвей смотрит на меня в упор. Тяжело. Не мигая. Так, словно Шона вовсе не существует.

Зрачки Аристова едва заметно сужаются, когда он переносит фокус ниже — на наши переплетённые пальцы.

Ревность? Злость?

Нет.

Точно не ревность.

Это больше похоже на холодный расчёт хищника, который заново оценивает границы своей территории.

Короткий взмах черных ресниц — и фокус смещается выше, к лицу Шона. На мгновение в чертах Матвея проступает что-то ледяное, почти осязаемое, но маска равнодушия возвращается так же быстро, как слетела.

Лишь едва заметное движение скул выдает напряжение, которое он пытается скрыт за показным равнодушием.

Со стойки медленно поднимается бокал. Матвей делает глоток, не разрывая дистанции, продолжает изучать меня через край тонкого стекла.

Оцепенение не дает разорвать эту невидимую нить, пока внутри всё вибрирует от немого вопроса.

Секунда — и он будто щёлкает выключателем.

Взгляд Матвея тухнет.

Он равнодушно отворачивается, стирая меня из своего пространства так же легко, как делал это раньше, в то время, когда я была ненавистной жвачкой на его ботинках.

Склонившись к Ингрид, вникает в её слова. Нельсон что-то шепчет, кокетливо касаясь его плеча, и Матвей едва заметно улыбается.

Спустя минут десять они уходят к ступенькам, ведущим на этаж выше.

А я смотрю, как его ладонь собственнически ложится на талию «очередной», притягивая её ближе.

Меня это конечно же не касается, но я точно знаю чем закончится их вечер.

Дыхание перехватывает от резкого, колючего холода.

Бах — бабах — бах.