Хриплый голос вонзается в спину, заставляя позвоночник превратиться в ледяной столб.

«Бу».

Один этот слог обращает старательно выстроенную жизнь без него в горстку пыли. Он сдул всё моё «благополучие» двумя буквами.

Мне чертовски страшно не справиться с эмоциями: их много, они бьют через край. Наша с Матвеем история долгая, и если посмотреть на неё как на графически изображённую диаграмму, счастливых моментов окажется ничтожно мало.

Все мои чувства к нему изначально были обречены — больные, вывернутые наизнанку. Мы слишком долго испытывали друг друга на прочность, совершая промахи, после которых здоровые отношения не выживают. Сам Аристов говорил: доверие — это фундамент. У нас же под ногами изначально была зыбучая почва.

Ни один из нас не виноват в вечных помехах и нестыковках, в несвоевременном вторжении третьих лиц.

Не виноват же?

Я давно приняла факт — между нами вечно кто-то или что-то будет: чужие интересы, разница в возрасте, Савва, потерянная вера. А теперь в этом списке — вся моя нынешняя жизнь: крошка Эмми, Лиам, Шон. Всё это слишком дорого, чтобы рисковать ради человека, который исчезает так же стремительно, как появляется.

И если у этого мужчины — самого восхитительного и разрушительного из всех, кого я знала, — к тридцати годам за душой не появилось ничего, кроме отточенного навыка эффектно исчезать, появляться и соблазнять женщин в обход постоянной… Насти, то у меня за спиной люди, перед которыми есть обязательства.

И я не имею права швырнуть всё в топку его безумия только из-за по-прежнему подкашивающихся в его присутствии ног и учащённого пульса. А именно так на меня действует звук голоса Аристова.

Он полный кретин, если считает, будто я стану сжигать всё ради его прихоти погреть ноги у моего костра ещё одну ночь.

Поток прохладного ветра играет в волосах, раздувая потерявшие структуру локоны, приподнимая их от корня на загривке.

Соберись, слабачка. Не забывай, почему всё сложилось именно так. Ты не должна наступать на эти грабли снова, позволять топтаться грязной обувью по белым коврам души. Самое главное — ты не имеешь права показывать уязвимость.

Выдав самой себе свод ценных указаний, медленно оборачиваюсь, стараясь быть невозмутимой.

Воздух в лёгких окончательно застревает.

Матвей стоит слишком близко. Настолько, что я вижу каждую тёмную искорку в его глазах и чувствую жар, исходящий от его тела. Его тепло пришлось бы кстати — кожа Матвея всегда была обжигающе горячей. А я натурально зябну на этом сквозняке.

— Мой жених ждёт меня в зале, — выдавливаю, пытаясь нащупать остатки воли.

Голос звучит жалко, надтреснуто. Кому я это напоминаю — себе или ему — не разобрать. Одно знаю точно: золотой ободок, удерживающий двухкаратник на безымянном пальце левой руки, никогда раньше не ощущался таким тяжёлым грузом.

— Твой жених сейчас занят тем, что лижет задницы снобам, — Матвей кривит губы в усмешке и делает шаг вперёд, упираясь руками о поручни по обе стороны от меня, стирая без того ничтожные сантиметры между нами. — А я спрашиваю тебя: скучала ли ты?

Никак не возьму в толк, какую игру он придумал на этот раз. Но она мне уже не нравится.

Вопрос повисает в воздухе.

Он не просит — он требует правды, которую я поклялась похоронить.

Я изменилась. Не знаю, замечает ли это Матвей, но «воздушное безе», на которое он дышать боялся когда-то, затвердело — теперь об него можно зубы поломать. По крайней мере, в этом я себя успешно убеждаю, стараясь не замечать расплывающиеся огни Нью-Йорка позади.

Слишком внезапно всё исчезает: нет никакого Манхэттена, нет Шона, нет фиктивного благополучия.

Есть только запах его кожи и эта невыносимая, тянущая боль, стреляющая в грудь.

Аристов — животное, не воспринимающее чужие границы.

— Прекрати, Матвей. Я знаю, что ты делаешь, не втягивай меня в это… Мы взрослые люди… я замуж выхожу, у тебя дома пресс… — осекаюсь. Подобная язвительность лишняя для той, кому всё равно. — Настя. Кстати, почему она не прилетела? Хотя не отвечай, мне всё равно. Все эти приколы с играми в ревность и сталкиванием друг друга в яму закончены.

— В прошлом? — усмехаясь, вырывая из всего контекста только это.

Тяжёлая ладонь смещается, ложась на тонкую вязку мохера, который ни черта не спасает от непрошеного тепла на талии. Будто и нет этой ткани вовсе.

— Тогда почему тебя так трясёт, Ми-и-ра? Почему сердце колотится на вылет?

Выдыхает мне в лицо, притискивая к перилам бёдрами.

Упираю руки в рельефные плечи, комкая ткань его футболки.

Я должна оттолкнуть его. Должна закричать.

Но вместо этого только фанатичнее щупаю перекатывающиеся мышцы, жадно вдыхая знакомый запах.

— Ты не имеешь права… — шепчу, чувствуя, как чужие губы обжигают мочку моего уха. — Не прикасайся… Пожалуйста.

«Соберись, соберись, оттолкни, ну же…» — орёт подсознание, пока я, малодушно ведомая порывом, запоминаю на ощупь все метаморфозы его тела.

— А ты попробуй запрети, — низко рычит, выдёргивая из-за пояса юбки лонгслив.

Грубые пальцы проскальзывают под его край, оставляя ожоги.

— Ты можешь врать им всем. Но мне — не стоит. Потому что я тебе не верю, и весь этот бред срабатывает как провокация — не в твою пользу.

— Я буду кричать!

— Кричи. Мне похуй.

С этими словами Матвей врезается в мои губы так резко, что зубы клацают.

Я не успеваю даже выдохнуть «нет», не то что закричать. Рецепторы топит его вкус, голова кружится — виски, цитрус и какая-то старая, выдержанная годами злость.

Это не поцелуй. Это захват. Присвоение по праву сильнейшего.

Взрослая женщина, мать, без пяти минут жена советует оттолкнуть, защититься. Не слушаюсь, вместо этого срываюсь, отвечая с той же яростью.

Вцепившись пальцами в жёсткие, короткостриженные волосы, позволяю «правильной девочке» внутри себя сдохнуть.

Поница́тельный мудак.

Я скучала по нему слишком долго. Скучала даже когда мы принадлежали друг другу — мне всегда было его мало.

Сейчас тоже — мало.

Спускаюсь к шее, раздирая кожу ногтями, не думая о вопросах, которые могут возникнуть по возвращении.

Меня несёт. Я больше ничего не соображаю, не могу остановиться.

В какой момент отпустила все тормоза — уже не скажу.

Одно знаю точно.

Мне мало этого контакта…

Мало его вкуса…

Мало Матвея…

Запрокинув голову, выдыхая облачко пара. Его пальцы ведут неспешные, издевательские круги по краю ареолы — соски мгновенно каменеют, болезненно царапаясь о нежное кружево бра. Пока одна рука сводит меня с ума сверху, вторая бесцеремонно рвёт дистанцию под юбкой, вжимаясь в самую суть. Захлёбываюсь стонами, не до конца понимая, протестую я или прошу добавки.

— Пробуем ещё раз, немного перефразирую… Ты скучаешь по мне? — рычит чудовище, больно стискивая оголившуюся ягодицу, вжимаясь в меня возбуждённым пахом. Он больше стал или я за эти годы забыла габариты? Господи, не о том думаю…

— Я замуж выхожу и люблю своего жениха, Матвей. Мне некогда было по тебе скучать!

Мои слова повисают в холодном воздухе террасы — он не верит в них. Я бы тоже не поверила. Боже, какая же я жалкая: схожу с ума от близости бывшего, пока ничего не подозревающий Шон ждёт меня за смежной стенкой.

Чувствую, как чужие пальцы на мгновение замирают на моей коже, а в следующую секунду желваки на лице Аристова перекатываются с такой силой, что кажется — сейчас треснут кости.

В глубине зрачков расползается чернота.

— Любишь? Охуенная у тебя любовь получается.

Его ладонь снова скользит по моему бедру, медленно, без спешки, давая мне шанс одуматься, остановить, оттолкнуть, вспомнить. Все его действия, слова — очередная провокация; он проверяет, насколько глубоко под кожей я всё ещё ношу его.

Я чувствую каждое движение: как его пальцы поднимаются выше, как горячее дыхание касается шеи, как между нами почти не остаётся воздуха.

И не пытаюсь его остановить.

Ветер холодный и колючий, но рядом с ним кожа плавится, этот контакт кружит голову сильнее, чем выпитый коньяк.

Низкий, утробный смех прокатывается вибрацией по каждому нерву. Ненавижу себя за слабость, за то, что хочу его до одури.

Я должна уйти. Одно слово. Одно движение. Вспомнить Шона, кольцо, грёбаный светлый зал за дверью…

Но я врастаю в пол, мечтая только об одном — почувствовать его снова.

— А чё тогда течёшь на моих пальцах так, будто до этого в засухе жила?

Внутри разливается тягучая, постыдная сладость.

Закусываю губы до металлического привкуса, лишь бы не сорваться на крик. Стон удержать не выходит, он уже царапает горло.

— Маленькая лгунья… — его зубы остро впиваются в ключицу. — Спорим, я заставлю тебя забыть, как звучит его имя быстрее, чем будут произнесены брачные клятвы? Ммм… хочешь, я вытрахаю из тебя эту дурь, домой заберу?

Матвей с нажимом растирает влагу, усиливая давление. Мир за дверью перестаёт существовать. Есть только его пальцы и мой неизбежный финал.

— Боже, Мо… — стон срывается сам.

И в этот момент я понимаю: он победил.

Его не остановили мои слова о любви к другому — они только раззадорили его.

Я чувствую, как твердый пах давит на живот, намекая, чей это на самом деле трофей.

И самое сокрушительное— я не хочу, чтобы он останавливался.

Это неправильно.

Так не бывает.

Я не верю, что можно вот так — с пол-оборота — кончить от рук и хриплого голоса.

Внутри всё плавится, превращаясь в густой, тягучий мёд.

Он капает с его пальцев, пачкает мои бёдра.

Каждое движение — жадное, выверенное, точное.

Это не ласка. Это экзекуция.

Стыд мешается с животным восторгом.

Я вцепляюсь в его плечи так, что белеют костяшки.

Ещё секунда — и я разлечусь на куски.

Подтверждая всё, что он только что выхрипел.

Его.

До последней капли.

Но ему я в этом не признаюсь.

Резкий звук открывающейся двери и чей-то пьяный смех из лаунджа бьют по ушам холодным душем. Я отлетаю от Матвея так резко, что едва не заваливаюсь. Воздух обжигает холодном, а реальность кажется — уродливой.

Прежде чем успеваю включить мозг, рука взлетает сама.

Хлёсткий удар ладонью по его щеке звучит в тишине оглушительно.

— Не смей, — хриплю я, судорожно дёргая ворот лонгслива. Колени ходят ходуном, едва не оседаю к его ногам. — Никогда больше не смей меня трогать. Слышишь?

Матвей и виду не подал, даже не шелохнулся. Удар лишь слегка мазнул по лицу, будто это был не выпад взбешённой женщины, а касание ветки скажем.

Пугающе плавно Аристов возвращает голову в упор вонзая взгляд. На его скуле наливается багровое клеймо моего бессилия. В глазах вместо обиды плещется концентрированный азарт, а на губах хищный, предвкушающий оскал. Он в восторге, ведь я наконец-то перестала притворяться фарфоровой куклой.

— А у тебя тяжёлая рука, Жвачка, — выдыхает как приговор. — Зря ты это сделала. Теперь я просто обязан дать сдачи, довести тебя до края.

Медленно слизывая капельку крови с разбитой губы, закрепляет.

— На будущее, научись лучше скрывать реакции своего тела. Оно тебя подводит.

Я разворачиваюсь и почти бегом бросаюсь к дверям, к Шону, но, поймав своё отражение в стекле — ошарашенное лицо, лихорадочный блеск глаз и поплывшую помаду, — резко торможу.

Возвращение к свету и людям отменяется.

В таком виде я не будущая «миссис Миллер», а живое доказательство преступления. Губы до сих пор горят, а между ног пульсирует влажное, постыдное предательство собственного организма и неполной удовлетворённости.

Мне нужно исчезнуть.

Сейчас же.