Лаундж на крыше небоскрёба встретил нас обволакивающей полутьмой и приглушённым джазом. Здесь всё подчёркнуто «дорого-богато»: мягкий свет янтарных ламп, тяжёлый бархат диванов и невероятный вид на ночной город, раскинувшийся за стеклом словно россыпь мерцающих страз на платье танцовщицы театра.

Сегодня мы с Шоном — единственные живые мостики между этим рафинированным бомондом и «русскими медведями». Со стороны парней один боец честно пытался предложить свои услуги переводчика, однако его произношение — чистая катастрофа. Матвей, демонстративно игнорируя английский, просто молчит; для него этот язык — пустой шум. Лёшка активно пробует наладить контакт, но быстро сдаётся, оставляя нас с Шоном в роли официальных толмачей этого вечера.

По крайней мере, я так думала, пока Ингрид Нельсон не решила явить миру свои «таланты».

Юная мисс грезит Россией и усердно зубрит русский. Правда, её лингвистический навык заточен под весьма специфические задачи. Глядя на то, как она вьётся вокруг Аристова, кажется: произношение она оттачивала не с репетиторами, а по видеоурокам с пометкой «18+», где главная тема — не грамматика, а анатомия. Она выгибается перед ним, мурлыча русские слова — в её исполнении наш язык звучит не как средство общения, а как приглашение в спальню.

— Мистер Аристов, вы так… те-е-ехнично… — Ингрид старательно выжимает из себя русские слова, придвигаясь к Матвею настолько близко, что между ними не пролезет даже золотая безлимитка её папочки.

Не знаю, возможно ли такое физически, но клянусь — я ощущаю пульсирующую боль прямо в черепной коробке. У меня натурально болят мозги от её ударений. А я, между прочим, прожила эволюцию языкового развития Шо и Ли. Даже моя маленькая дочь говорит лучше.

Я очень скучала по дому, и однажды, чтобы я не чувствовала себя в изоляции, Лиам просто взялся за изучение русского. Шону он тоже дал крайне дельный совет — ещё на этапе ухаживаний за мной. Возможно, именно это и стало тем самым рычагом, сработавшим на меня.

Помню, как мой всегда безупречный, манерный Шон вдруг отставил бокал и, чуть заикаясь от старания, прошептал комплимент на чужом для него языке. Это было чертовски нескладно, мягко и так интимно, что у меня перехватило дыхание. В тот момент его акцент стал для меня самым сексуальным звуком в мире.

На фоне того искреннего усилия Ингрид со своими «уроками анатомии» выглядит просто жалко.

К разложению одного из важнейших органов примешивается закладывание ушей. Ещё чуть-чуть — и глаз начнёт дёргаться в такт её фальшивому придыханию.

Стоически выдерживаю эту пытку. Запрещаю себе реагировать на раздражающие выпады юной мисс Н. То, как она жадно облизывает взглядом Матвея, не оставляет сомнений: её решение — закончить вечер именно этим десертом.

Забавная, ироничная рокировка: когда-то Шон предпочёл ей меня, и сколько бы она ни убеждала, что всё в прошлом, её взгляды до сих пор полосуют мою левую руку с ненавистью и завистью. А теперь она, сама того не ведая, пытается отбить у меня Матвея.

Хотя… стоп.

Кого «у меня»?

Аристов мне не принадлежит. Мне на него вообще плевать — пусть забирает вместе с столичным гаремом. Он — чужая территория, о его досуге пусть печётся Настя. Последние сплетни в сети кричат о том, что они всё ещё идеальная пара.

Но самое паскудное во всей этой мизансцене — сам Матвей.

Он не отодвигается. Позволяет Ингрид сокращать дистанцию до критической, лениво цедит виски и смотрит при этом на моё бра. Прямо поверх её светлой макушки.

Его взгляд — как вызов, как немой вопрос:

«Ну что, Мира, долго ещё будешь играть в безразличие?»

Сто процентов горького шоколада, замешанных на нескрываемом любопытстве.

Он не пытается прятать издевательское выражение лица, буквально упиваясь моей судорожной попыткой сохранить своё.

А ещё рядом сидящий Шон, довольно щурясь, поощряет этот словесный балаган. Пенелопа и Дейв со своим «высокоморальным отношением» к окружающим упускают из вида поведение своего чада. Или их консерватизм на них самих не распространяется? А может, считают, что Ингрид таким образом «налаживает мосты», ну и что мосты эти прокладываются прямиком в ширинку взрослого мужчины старше её на десять лет.

Расспросив Матвея и, видимо, впечатлившись его потенциалом, Дейв загорается идеей спонсорства. Он с энтузиазмом расписывает Аристову перспективы переноса тренировочного лагеря в Штаты.

Я слушаю этот деловой трёп, возводя молитвы, чтобы не произошло страшного.

Шон сияет — для него это сделка века, приобретение друга в лице Дейва за счёт моих связей с русскими бойцами. В то время как для меня его идеальный пасьянс складывается в катастрофу.

Если Матвей согласится — он будет рядом. Долго. Постоянно.

Боже… Эмми, что будет, если он узнает о ней?

Паника перекрывает воздух. Мне очень страшно.

Поймав мой взгляд поверх головы прилипшей к нему Ингрид, Матвей излучает торжество хищника, который ещё не нанёс удар, но уже смакует вкус будущей победы. Он не спешит с ответом, он медлит, наслаждаясь моим немым бессилием.

Этот его прищуренный взгляд — мой приговор, который он подпишет, как только вдоволь натешится паникой.

— Разумеется, мистер Нельсон возьмёт все расходы на себя. Машина, квартира, — Шон переводит слова вошедшего в азарт Дейва с каким-то лихорадочным задором. — Медиа, контракты… всё, что пожелаешь.

— Как заманчиво. Могу я подумать? — баритон Матвея звучит низко, почти лениво.

— Nothing to think about, my boy! (Чего тут думать, мой мальчик!) — кончики ушей Шона розовеют, а я едва не захлёбываюсь глотком минералки. Газ бьёт в нос, вышибая слёзы. — I see my daughter's interest. All in all, I wouldn't mind having a son-in-law like that (Я вижу интерес моей дочери. В целом, я бы не возражал против наличия такого зятя.). — посмеивается он, добавляя более серьёзно нам с Шо: — Translate it word for word, Miller (Переводи слово в слово, Миллер).

Внутри всё обрывается.

Почему меня это вообще цепляет?

Мы друг другу никто. Я замуж выхожу в конце лета. Между нами пропасть глубже Гранд-Каньона, а Матвей — взрослый мужчина с определёнными потребностями. Не Нельсон — так кто-то другой. Сколько у него было таких «Ингрид» за эти годы, Мирка? Чего ты бесишься?..

Матвей молчит, лишь изредка кивая. В его взгляде столько сытого превосходства, что по коже стройным маршем мурашки сходят. Его ни капли не смущает, что Нельсон, по сути, предлагает ему роль элитного домашнего питомца. Он не пресекает этот флирт. Не осаживает Дейва за его тошнотворную прямолинейность. Наоборот — подыгрывает всему, что заставляет меня закипать.

Он ловит каждое моё движение со смешками и мерзкими улыбками. Матвей слишком хорошо меня знает. Знает, что я сейчас на грани, вынужденная сидеть в паре метров и наблюдать за этим актом публичного соблазнения «по-нельсоновски».

Пенелопа что-то оживлённо щебечет, Дейв заливается смехом, отмахиваясь от рабочих вопросов Нила, а я замираю. Смотрю, как Ингрид «случайно» касается предплечья Матвея. Как она без тени стеснения ведёт пальчиками по его рукам, по груди, прощупывая рельеф мышц под тканью.

В груди начинает противно, по-живому саднить. Хочется содрать её руку с его кожи, но я лишь сильнее вцепляю пальцы в собственный локоть.

— Get me a Prosecco (Организуй мне просекко). — Ингрид щёлкает пальцами в воздухе. Высокомерно, по-хозяйски, проверяя персонал на дрессинг.

Ситуация — обнять и плакать. У Аристова будет хоть одна женщина, пьющая что-то, кроме этой кислой бурды?

Когда очередь доходит до меня, я не успеваю и пискнуть. Выбор делает Матвей, вновь ставя меня в неловкое положение. Диктует заказ с такой ледяной уверенностью, будто мы всё ещё делим одну постель, а не четырёхгодичную пропасть.

— «Курвуазье ХО», — он переводит на меня тягучий взгляд, обозначая пальцами двойную порцию.

Рядом сидящий Лёшка начинает хохотать. Он единственный за столом, посвящённый в наши отношения.

— Всё верно, Мирослава?

Вопрос риторический, и ответ ему не нужен — он забивает им сваю, демонстрируя всем, а прежде всего моему жениху, что знает мои предпочтения на уровне инстинктов.

Я киваю, как загипнотизированная, не в силах отвести глаз. И только когда Матвей возвращает всё внимание Ингрид, до меня доходит: я собиралась взять виски.

Когда приносят заказ, Ингрид с жадностью прикладывается к бокалу. Хочется поморщиться — все его подстилки пьют одно и то же. Словно их штампуют на одном заводе.

Это не ревность, нет. Это просто сухая констатация. Ревность в моём случае непозволительна. Матвей всё равно исчезнет из моей жизни. Снова.

На протяжении всего вечера улыбка не сходит с моего лица. Кажется, губы застыли в этом положении навсегда — хорошо, что есть челюстно-лицевая хирургия, если что, мне помогут.

Я улыбаюсь и когда Ингрид отпускает очередную двусмысленную шуточку на ломаном русском — всё. Мой лимит исчерпан. Предохранители горят, и этот запах палёной проводки уже ничем не скрыть.

Пенелопа смеётся, Дейв хлопает Лёшку по плечу, а границы между дорогими пиджаками и потными футболками окончательно размываются под воздействием премиального алкоголя. Янтарная и прозрачная жидкость льётся щедро — за счёт элитного «прайда». Мои уставшие скулы бьёт судорога, мозг превращён в желе.

Выпиваю залпом двойную порцию некогда любимого коньяка, с грустью понимая — третья будет лишней. Я почти готова ныть, как маленькая девочка на кассе, выпрашивая свою конфету. Только вместо конфеты — такси до дома.

Казалось бы, хуже быть не может. Но ровно за секунду до того, как я решаю сдаться, Пенелопа совершает невозможное с точки зрения логики, географии и банальной физики. На мою Чернобыльскую АЭС внезапно падает тектоническая плита, на которой уютно расположились Хиросима и Нагасаки, окатывая меня ударной дозой новых изотопов.

— Matvei, we're simply fascinated by you and what you do (Матвей, мы просто очарованы вами и тем, что вы делаете), — Пенелопа подаётся вперёд, бесцеремонно вклиниваясь в личное пространство Аристова, подобно дочке. — How long of a consideration period do you require? Will you be remaining in the States? (Как долго длится период обдумывания, который вам требуется? Останетесь ли вы в Штатах?)

Ингрид тут же пытается перевести вопрос на свой манер:

— Мистер Ари'стов… фи… планируете жить с нами?

Она заглядывает ему в рот, надеясь на утвердительный ответ. Я же, как можно незаметнее, качаю головой, надеясь, что именная миска и жетон на ошейнике Аристов на себя примерять не даст.

А именно так звучит всё предложенное.

Шон, заметив замешательство на лицах окружающих от «талантов» юной мисс, мягко перехватывает инициативу, дублируя вопрос на более чистом русском.

Улыбка на губах Матвея становится осязаемо острой — и адресована она, конечно же, мне.

Чёрт, осекаюсь — я слишком заинтересованно на него смотрела в ожидании.

— Вообще-то я думал, что нахожусь на вечеринке, а не на пресс-конференции, — отшучивается он, глядя куда-то сквозь Пенелопу.

Шон быстро переводит его слова Нельсонам, и те весело смеются, принимая правила игры.

Но Матвей, не дожидаясь, пока затихнет их смех, чеканит:

— Но я обещаю подумать, тем более что у меня и правда очень скоро намечен выход на эту же арену.

— О-о-о… — тянет Ингрид, тут же цепляясь за эту сахарную кость. — Значит ли это, что мы приглашены и на следующую вечеринку? В честь победы?

Матвей медленно переводит на неё взгляд, но чувствую, что метит при этом в меня.

Лениво откинувшись на спинку дивана и окончательно забыв о приличиях, потягивается. Его чёрная майка задирается, беспардонно оголяя полоску плоского живота с россыпью мелких тёмных волосков и яркую резинку, выглядывающую из-под низкой посадки джинсов.

Я, в числе других, задерживаю взгляд на этом «безобразии», слишком хорошо припоминая, насколько сладкий и твёрдый у Матвея… пресс.

О чём ты думаешь, Мирка! У твоего мужчины превосходное тело. Пусть смотрят те, у кого мужчины обрюзгли.

Отвесив себе мысленный подзатыльник, я наконец заставляю себя оторваться от этого разврата — и тут же ловлю прямой воздушный поцелуй, отправленный чертями из самой глубины почерневших глаз Аристова.

Мы оба — на уровне инстинктов, на грани фола — считываем эту вспышку, ощущая, как между нами натягивается невидимая нить, вибрирующая от невысказанного, дикого желания.

Он видит — уверена, Матвей прекрасно видит, как меня ведёт от каждого его движения, знает, что я на диете из обязательств и намеренно дразнит меня запрещённым продуктом.

— Буду рад, — произносит он на русском, не дожидаясь, пока Шон переведёт. — Я очень уважаю и ценю своего тренера, а любая встреча с его драгоценной внучкой и её друзьями в радость. Друзья Мирославы — мои друзья.

Это всё какой-то кошмар.

Лёшка забористо ржёт, будучи в теме.

Шон, который, кажется, начал замечать, что его территорию топчут, хмурится.

Я же застываю, жадно глотая воздух.

Матвей только что сделал это. Использовал меня как разменную монету, буквально привязав ко всем совместным встречам, выставляя меня гарантом своего присутствия перед Нельсонами, зная, что теперь они от меня не отстанут.

Охренеть.

Это прямой выстрел из тяжёлого орудия по моей новой «спокойной» жизни.

Быть частью прайда, притворяясь хищником, чтобы не сожрали, — и без того тяжёлая задача. С новыми знаменателями в виде Матвея, в присутствии которого мне приходится напрягаться и ежесекундно контролировать себя, — вообще непосильная.

Мне нужен воздух. Срочно.

Если пробуду здесь ещё минуту, то просто сдетонирую, забрызгав всё это «ламповое» благолепие своим едким сарказмом и реакциями.

Воспользовавшись тем, что Шон увлёк Дейва и Нила к барной стойке, а Ингрид с мамашей уже вовсю обсуждают шкуру неубитого Аристова и следующий поход в МСГ с дальнейшим «продолжением», я максимально технично выскальзываю на террасу.

Гордость и каблуки заставляют держать спину, но внутри я просто бегу, забиваясь в самый дальний и тёмный угол, чтобы никто не нашёл.

— Бу-у-у-у-у-у… — звучит призрак моего прошлого за спиной.

Весьма ожидаемо, впрочем.