— Как он тебя назвал? Шалавой? Вот урод! У самого рыльце-то в пушку… — Настя замолчала, с опаской глядя на меня, — прости. — Нет-нет, — я поморщилась, когда пламя свечи наконец обожгло кожу, — уже не больно. — А почему он это сказал? — осторожно поинтересовалась подруга. Я было пожала плечами, но затем выдохнула и откинула голову назад, ударившись о стену. Треск в ушах и растекающаяся боль напомнили мне, что все это наяву. Что я одна, никому не нужна и вовсе не сплю, как хотелось бы. — Еще в начале наших отношений с Денисом, — как можно тише произнесла я, надеясь, что Настя не расслышит, но увы, все ее рассеянное от выпитого вина внимание было сосредоточено на моих губах, — я изменила ему. Настя сделала неуверенный глоток, словно смаковала, пробовала на вкус смысл сказанных мной слов. А затем тишину и полумрак кухни, в которой мы предусмотрительно зашторили окна и зажгли свечи, разорвал ее смех. — Ты? Изменила? Да ну! — и с придыханием: — А с кем? Абсурдность ситуации казалась случайной, досадной ошибкой. Но та ночь, пятнадцатилетней давности никогда не покидала моей головы. Служила якорем, началом всех начал, метрономом отстукивая ритм: то замедляясь, то ускоряясь, в зависимости от того, что происходило в моей жизни. И пусть даже с сегодняшними событиями такое тонкое определение Дениса и не имело ничего общего, я приняла его. Честно и близко к сердцу. Ведь он оказался прав. Дождавшись, пока Настя перестанет хохотать, я, не осознавая какой получится эффект, на выдохе выпалила: — А ты помнишь Сергея Петровича? Накрывшая нас тишина громче всяких слов вопила и резала барабанные перепонки. Слушать ее было в сто раз больнее, чем самый ядовитый смех на свете, чем утренние слова Дениса. Чтобы хоть как-то заполнить мысли, я принялась считать свои вдохи, стараясь не смотреть на другой конец стола. Даже моему пьяному сознанию стало ясно, что я своими руками посеяла безмерное сожаление сроком в пятнадцать лет в сердце подруги. — Хм. Это многое объясняет, — медленно проговорила она, когда мой счет перевалил за тридцать. Настя ухватилась за стол, шатаясь, приподнялась, достала из пакета новую бутылку и зло воткнула в горлышко штопор, будто тот был в чем-то виноват. — А ведь и правда, — она повернулась ко мне, и пугающий отблеск свечи в ее глазах колыхался вместе с пламенем, — пока тебя не было, он хоть как-то отвечал на мои заигрывания. Но как появилась ты… Ее горький вздох заполонил кухню. Мне бы встать и обнять ее. Пожалеть ту маленькую девочку, что сейчас одна переживала истерику внутри. Сказать, что я не со зла, что я тоже хотела любви. И не забыть добавить, что, когда пришел мой черед, я, не раздумывая и не оглядываясь на остальных, взяла свое. Боже, это даже в моей голове звучало мерзко, а каково услышать подобное. Да, лучше мне вообще промолчать и подождать, когда она переварит все это… предательство. Глухие рыдания собственной беспомощности стянули мне ребра, но я сдержалась. Как бы мне сейчас ни было плохо, Насте все равно хуже. — Прости, — единственное, что промямлила я, — я должна была сказать тебе раньше. — Да что ты! А разве я имела права знать? Кто я и кто ты! Настина обида резала мне душу без ножа. Стало еще труднее дышать. Мое поведение, и тогда, и сейчас, казалось гнусным, недостойным той веры и поддержки, что бескорыстно дарила мне подруга. А я… Я даже больший предатель, чем Денис и Сергей Петрович вместе взятые. Только они делили меня, в то время как я и вовсе выбросила подругу из поля зрения. Голова закружилась, а к горлу подступил ком. Боже, меня сейчас вырвет от отвращения к самой себе. Срочно нужно где-то скрыться, чтобы заглушить слезы, которые рвались наружу. Я подскочила, гонимая эмоциями, но неожиданно меня схватили за руку и не дали уйти. Настя заключила меня в объятия и, уткнувшись в шею, зарыдала сама. Я вторила ей, ничуть не сдерживаясь. Каждая из нас оплакивала собственные неоправданные надежды, прошлые ожидания, мечты, которым не суждено было сбыться. И даже немного странно, что они касались, по сути, одного человека. Вернувшись за стол, Настя разлила в стаканы новую порцию алкоголя и хрипло процедила: — И как он? Подавившись большим глотком, я прыснула и часть вина разлетелась по столу и моим любимым домашним штанам. Что ж, я все равно собиралась обновить гардероб. Но только Настя после эмоционального всплеска могла спросить такое. — В сексе? — уточнила я, громко хихикнув, хотя и так поняла, о чем речь. — О, он был великолепен, пока не назвал меня Полиной. Пришла очередь подруги брызгать вином. — Полиной? А кто такая Полина? Невинный вопрос повис в горячем от переживаний воздухе. Я закусила губу, поджала под себя ноги и опустила голову на колени. — Его бывшая любовь, — прошептала я и добавила: — и по совместительству — мать Дениса. И снова горький вздох опустошил Настины легкие. После него мы пили молча, изредка закусывая сыром и ветчиной, что нашли в холодильнике, глубоко погрузившись каждая в свои мысли. Наши раздумья потревожило громкое жужжание. Мой телефон все торжество великой справедливости разрывался, заставив выключить звук. Денис как в старые добрые времена соперничал с Сергеем, и все же я стойко не поднимала трубку. Но в этот раз не могла поступить иначе. — Да, я слушаю. — Мам, — громкая музыка заполонила сознание, и сквозь нее я еле различила голос сына, — а можно мне остаться у Саши на ночь? — Нет, — быстро выкрикнула я, считая, что и сын меня плохо слышит. В тот момент я даже не задумалась о причинах отказа, просто набросила на себя маску ответственной и примерной матери. — Ну, пожалуйста, — взмолился Миша, — ой, тетя Валя хочет тебе что-то сказать. Не успела я напустить на себя еще большей важности, как трубку перехватили, музыка стала заметно тише, и по протяжной интонации я узнала маму Мишиного одноклассника, Валентину. — Карин, добрый день. Саша очень просит оставить Мишу на ночь. Обещаю, что уложу их в десять. Конечно, потакать всем капризам сына в мои планы не входило. Более того, я в принципе не люблю, когда меня проминают и уговаривают. Хотя, как показала практика… — Хорошо, но, чтобы завтра в одиннадцать был дома. Уроки никто не отменял. Надеясь, что мой язык не сильно заплетался, я отложила телефон. Должна ли я была объяснить что-то Вале? Возможно, и еще извиниться бы не помешало. Но вообще даже хорошо, что Миша не увидит меня в таком состоянии. Настя играла с пламенем свечи также, как чуть раньше это делала я, и словно не замечала моего озабоченного выражения лица. А когда подняла глаза: — Брось, это всего лишь одна ночь. И там мама рядом. — Родишь своих, посмотрим, — огрызнулась я и тут же пожалела. — Родила бы, скажи ты мне тогда, что с Илларионовым ничего не светит. — Она грустно усмехнулась. — Я же была так влюблена. Ничего вокруг не замечала. — Прости. — В этот раз извиняться было легче. — Я же тоже думала, что люблю. Но теперь понимаю, что ничего, кроме той ночи, нас не связывало. Настя стремительно перевела тему: — А ты помнишь наш коллектив? Девчонок? Мы же все были высокими, длинноногими брюнетками, не чета тебе. Может, в этом тоже был какой-то умысел? Я скривила губы. Неужели во всем, что происходило в моей жизни было второе дно? — Сергей приходил ко мне перед свадьбой, — произнесла я, желая открыться перед подругой до конца. Мне вдруг захотелось, чтобы она помогла найти мотивы, чтобы объяснила мне то, чего я не понимаю. — Зачем? — Просил не выходить за Дениса. — Зачем? — Настя не скрывала своего недоумения. — Говорил, что я не буду с ним счастлива. — Ковыряя скатерть, я хмурилась. — Но он оказался неправ. Я была. Денис мне нравился, очень нравился. А когда родился Миша… Он был такой внимательный, такой заботливый. Помогал. Ночами не спал, когда резались зубки. Ко врачу с нами ездил. Отпускал прогуляться, когда я лезла на стенку от однообразия. — Я помнила каждый миг, каждое мгновение. — Да, я не полюбила его сначала, зато точно полюбила после. Я знала, что мы под защитой. И ни разу не пожалела о принятом тогда в порыве решении. Ну то есть… — я потерла лоб. — Он ведь не изменял сразу. Держался пару лет. А потом. Робко, случайно, на цыпочках, чтобы я не узнала. А я знала. Все знала. Я чувствовала чужие духи, видела помаду, специально оставленную той, другой, его опоздания, глупые отмазки, подарки, чтобы загладить вину. — Почему ты не ушла раньше? Я отвернулась. Не могла смотреть в темнеющие глаза подруги. — Потому что считала себя недостойной любви. Моя измена висела надо мной как острое лезвие гильотины, и от любого неверного действия трос только истончался. Я могла сколько угодно говорить, что не хочу с ним быть, что его измены — это моя кара, что я буду терпеть до последнего. Но правда становилась все очевиднее. Я влюблялась в него. Я заставила себя взглянуть на Настю. Она отрешенно крутила стакан. — И спор держал бы его столько лет рядом? Я покачала головой. — Я думала об этом. Вряд ли. Настя снова наполнила наши стаканы. Забавно, что я не забрала из старой квартиры красивые фужеры. Посчитала, что они не так важны, как это безликое стекло. А зря. — А что, если и он полюбил тебя? Я уронила сыр на пол. — И продолжил изменять? Более открыто и не так изощренно, как в начале? — Пытался привлечь твое внимание, расшевелить тебя! — рявкнула в ответ подруга. Я смахнула непрошеную слезу. — Не надо тешить меня надеждой. Это не так. — Очнись, Карина! — Настя подскочила и вмиг оказалась у моих ног, — Четырнадцать лет! Это же четверть жизни! Стал бы он терпеть тебя, если бы не любил? Я скукожилась словно от холода. — Зачем эти разговоры сейчас? Все ушло. — А если нет? Покинувшая кухню Настя, оставила меня не просто в одиночестве. Она оставила меня наедине с мыслями, которые своей тяжестью грузом упали мне на сердце. Я отгоняла их от себя, не желая снова превращаться в ту, двадцатилетнюю доверчивую дурочку, но поселившееся внутри сомнение породило за собой желание узнать правду. Снова завибрировал телефон.