— Не надо! Вы же обещали! Я не хочу, нэк! — закричала Аю, но руки её, вопреки собственной воле, уже тянулись к луку, прислонённому к ближайшему дереву. Пальцы сомкнулись на рукояти, а следом сами собой скользнули к колчану, вытягивая оттуда стрелу с ярко-красным, будто кровью выкрашенным оперением. — Деда, это не я… Пожалуйста, беги!

Несмотря на отчаянный, полный неподдельного ужаса протест, она была не в силах опустить оружие. Не могла отвернуться, не могла даже зажмуриться, спрятавшись хоть на мгновение от того, что вот-вот должна была совершить.

Шаман всё понимал. Ему не нужно было пояснять, что происходит.

Собственное тело Аю больше ей не подчинялось — каждое движение, каждый вздох теперь принадлежали кому-то другому. Девочка превратилась в послушную марионетку в руках опытного кукловода, применившего изощрённую, безжалостную руну ментального воздействия.

— Ты должна тренироваться, — произнёс светловолосый лучник тем же ленивым, скучающим тоном, что и прежде, и совершил плавный, вычурный пасс руками в воздухе. Аю тут же, будто привязанная невидимыми нитями, в точности, пусть и заметно коряво, по-детски неловко, повторила его движение. — Завтра очень важный день, а тебе отведена главная роль в нашем маленьком спектакле.

Он произнёс это с откровенной насмешкой.

Аю была в ужасе от одной только мысли о том, что своими собственными руками, пусть и не по своей воле, пытается причинить вред любимому дедушке.

Слабое детское тело, ещё толком не окрепшее, не могло как следует натянуть тугую тетиву, и стрелы летели куда попало, беспорядочно вонзаясь в стволы деревьев и в мягкую лесную землю, или улетая куда-то в пустоту. Лишь одна из них всё же нашла свою цель, вонзившись глубоко в бедро старого шамана.

Зуг’Гал и не подумал поморщиться или скривиться от пронзительной боли. Напротив, он изо всех сил растянул губы в дрожащей, как можно более широкой и теплой улыбке, глуша подступающий к горлу комок, стараясь хоть немного успокоить внучку.

— Не переживай, мышонок, — произнёс он ласковым голосом, каким когда-то убаюкивал её долгими зимними ночами. — Мне ни капельки не больно, нэк.

Но слёзы всё равно текли по его морщинистым щекам, оставляя влажные дорожки. Не от физической боли, эта боль была ничтожна, почти неощутима в сравнении с тем, как рвалось на части его сердце при виде страданий единственной родной души, оставшейся у него во всём этом мире.

Аю рыдала, захлёбываясь собственными слезами, застилавшими её широко распахнутые, полные ужаса глаза. А эльфы вокруг лишь звонче смеялись, будто наблюдали за самым забавным представлением в своей долгой, почти бесконечной жизни.

Зуг’Гал в эту секунду окончательно понял, что никто с ним договариваться не станет.

В общих чертах ему стал ясен их дьявольский замысел. Эти остроухие твари вознамерились использовать Аю, чтобы беспрепятственно проникнуть в деревню. Выкрасть ли что-то ценное, убить ли кого-то из старейшин или вовсе устроить резню изнутри, среди спящих, ничего не подозревающих жителей — не имело значения. Незрелый юный разум намного легче поддавался ментальной ломке и подчинению, поэтому им нужен был именно ребёнок. А сейчас… сейчас они просто развлекались.

Упражнялись в магии, с садистским удовольствием ломая чистую волю Аю и делая её ещё более послушной.

Внутри старого шамана что-то окончательно и безвозвратно надломилось.

Зуг’Гал стиснул зубы и активировал сциллу, готовясь обрушить на обидчиков всю доступную ему ярость. Терять уже было нечего.

Но эльф, державший незримые нити контроля над телом внучки, ловко и хладнокровно прикрылся живым щитом. Одно едва заметное движение пальцев, и Аю послушно шагнула вперёд, встав прямо между шаманом и его врагом. Эльф самодовольно улыбнулся, и в тот же миг на заплаканном, искажённом ужасом личике девочки против её воли проступила точно такая же, жуткая улыбка.

— Всё будет хорошо, нэк, — прошептал старик, заставив себя в последний раз посмотреть в глаза внучке.

И коснулся глифа своей самой сильной атакующей руны.

Девочка погибла в одно мгновение, даже не успев вздрогнуть.

Зуг’Гал утешал себя мыслью, что она не успела ни испугаться собственной смерти, ни ощутить ни капли боли. Лёгкий морозный укол — и всё, темнота, покой и свобода от чужой воли.

А вот сам он не умер. Хотя должен был. Сейчас он жаждал смерти больше всего на свете. Мечтал уйти вслед за ней прямо здесь.

Эльф-кукловод, стоявший в паре шагов позади погибшей Аю, лишь слегка обжёгся отголоском ледяной магии шамана, невольно дёрнувшись в сторону от неожиданности. Именно поэтому выпущенная им стрела ушла чуть выше намеченной цели. Наконечник вошёл в грудь старика на палец выше сердца.

От дикой боли и застилающей разум всепоглощающей горечи утраты Зуг’Гал мгновенно лишился остатков самообладания. Шаман не намеревался защищаться, а нападать было уже нечем.

Да и зачем? Если ему попросту незачем было жить дальше.

Но тело действовало само по себе, отдельно от разума, на чистых, десятилетиями оттачиваемых инстинктах.

Палец раненого старика коснулся ещё одного глифа — пугающе, противоестественно чёрного.

В себя он пришёл, лёжа на знакомой поляне, где всего сутки назад спокойно собирал ягоды пмуша для очередного отвара.

Он неподвижно смотрел на покачивающиеся на ветру кроны деревьев сквозь яркую, пестреющую россыпь цветастых перьев. Из его груди торчало сразу пять эльфийских стрел. Быстрые оказались остроухие твари, успели достать.

Около минуты лесную тишину нарушало лишь его хриплое, прерывистое дыхание.

А затем старый шаман громко разрыдался.

Он остался жив. Выжил, хотя вовсе этого не хотел.

Но тело сработало вопреки его воле, спасая никчёмную и ненужную теперь жизнь ценой сожжения части рунных орбит.

Такова была плата за применение паразитной руны. За то, чтобы мгновенно перенестись на поляну, где он находился всего сутки назад, проклятый чёрный глиф сожрал без малого три четверти его рунной орбиты, откинув развитие старика назад минимум на несколько лет.

* * *

— Что-то я не понял. Подожди, Арах, — я нахмурился, пытаясь свести воедино разрозненные обрывки только что услышанного рассказа.

Гоблин замолчал на полуслове, недоумённо моргая слипающимися от усталости глазами.

— Что?

— Как это «что»? — я требовательно тряхнул его за плечо. — Что произошло в промежутке сразу после гибели Аю и когда его нашли без сознания?

— Этого никто не знает, нэк, — Полуухий сонно почесал затылок. — Учитель о том никому не рассказывал.

Странно всё это выходило. Эльфов старик настиг где-то к северу от деревни. Именно там, если верить рассказу гоблина, погибла маленькая Аю. Но самого Зуг’Гала, истыканного стрелами, еле живого, обнаружили впоследствии совсем в другом месте — далеко к югу от поселения, на противоположной стороне от места кровавой трагедии. Расстояние между этими двумя точками составляло никак не меньше целого дневного перехода. И это если говорить про здорового и полного сил путника, а уж никак не про тяжелораненого старика на пороге смерти.

Впрочем, чем дольше я размышлял об этой странности, тем яснее понимал, что подобная деталь была лишь несущественной мелочью.

Главное я ведь узнал, и это перевернуло моё прежнее представление о наставнике с ног на голову. Теперь мне стало предельно ясно, откуда в нём эта испепеляющая жажда мести всем остроухим.

Наши истории до пугающего оказались похожи.

— Не знаю, как он вообще очутился так далеко от места схватки, — Арах снова широко зевнул. — И вряд ли кто-то другой это знает, нэк. Но если не боишься смерти, можешь… потом сам… у него…

Договорить он так и не сумел. Гоблин прикрыл глаза, неуклюже клюнул носом, а в следующее мгновение уже громко захрапел. И на этот раз это, безо всяких сомнений, не было очередной попыткой притвориться — Полуухий действительно, наконец-то, крепко уснул.

Я сидел неподвижно, глядя на его безмятежное лицо, и размышлял.

Теперь становилось понятно, почему Зуг’Гал был таким.

Он просто не умел по-другому. Он разучился чувствовать что-либо, кроме ненависти. И отдавал нам эту ненависть, потому что больше у него ничего не осталось.

Как оказалось, вырубился Арах очень вовремя.

— Что тут… у вас происходит? — раздался над головой голос наставника.

Я мгновенно задрал голову и замер на месте. Арах даже не шелохнулся, продолжая мерно посапывать.

Отвечать старику я не спешил, лихорадочно соображая, сумел ли тот расслышать хоть обрывок нашего разговора, или же появился здесь лишь секунду назад.

— Это всё Полуухий! — выпалил я и попытался отодвинуться от спящего гоблина насколько позволяли тесные стены ямы.

Судя по тому, как нервно задёргался левый глаз наставника при виде пустой бутыли, валявшейся около Араха, наш разговор старик всё же не услышал. Злился он исключительно из-за кражи любимого алкоголя.

Я про себя облегчённо выдохнул и здраво рассудил, что произошедшее — не иначе как знак свыше. Боги явно не торопились наказывать меня за излишнее любопытство.

И без малейших угрызений совести свалил всю вину за пропажу алкоголя на беспомощно храпящего Араха. Предупреждал ведь его, что нельзя всё выпивать. Так что сам виноват.

Полуухий ошибся. Учитель был настолько взбешён, что даже прикажи ему лично сотник Тьяа Ан никого не наказывать за кражу напитка, он бы всё равно не отступил. Наказание было неотвратимым.

Зажглась сцилла, и её тихий гул почти сразу утонул в яростном стрёкоте электрических разрядов, когда в руке старика воплотился шипящий кнут молний.

Только когда шаман со злостью замахнулся, я запоздало понял, что достанется не только Араху. Пусть наставник и поверил, будто я здесь совершенно ни при чём, но яма, как уже отмечалось, была катастрофически узкой.

Треск молний тут же смешался с истошным воплем внезапно проснувшегося Араха. Спросонья гоблин не сразу сообразил, что происходит, и с испугу тоже активировал сциллу.

Чёрт его знает, что именно померещилось пьяному Полуухому, но сдаваться без боя он явно не собирался.

Повезло ещё, что в арсенале этого психа не имелось ничего боевого. Иначе всё гарантированно закончилось бы чьей-нибудь смертью. И, скорее всего, моей, ведь яма всё так же оставалась чертовски тесной.

Но, к счастью, обошлось.

Арах коснулся руны исцеления, и та почти мгновенно выжгла из его организма остатки хмеля. За подобный перевод ценного продукта учитель ещё с него спросит, зато гоблин наконец-то окончательно пришёл в себя. А уж после пятого или шестого удара плетью до него даже дошло, за что именно его охаживают.

Самое обидное заключалось в том, что разряды молний, метившие преимущественно в Полуухого, с завидной регулярностью перескакивали и на меня. Гоблин крутился и вертелся, будто это могло хоть как-то помочь. Зато постоянно касаясь меня, он делился полученной порцией молний. А вот исцеляющей магии мне не досталось ни капли.

Обязательно ему это ещё припомню.

Шум, разумеется, привлёк всеобщее внимание. Со всех сторон к краю ямы начали стягиваться зрители — орки, гоблины, да и представители прочих рас, кто уцелел в бойне с червём, спешили поглядеть на неожиданное развлечение.

Судя по нарастающему гомону и смешкам, доносившимся сверху, не меньше половины всего отряда собралось поглазеть на то, как шаман потчует разрядами собственных учеников.

Оно и понятно — всегда ведь приятно понаблюдать за чужими страданиями.

Наверное, совет командиров прошёл не слишком гладко, раз старик так легко вспылил. Не мог же он и вправду так взбеситься из-за какой-то паршивой выпивки.

С другой стороны, если подумать, не так уж он и зверствовал.

Да, лупил много и больно, но в сами молнии магического резерва вливал по самому минимуму. Но мы с Арахом всё равно старались орать во всё горло, будто нас тут на части режут. Лучше уж изобразить смертные муки, чем дать Зуг’Галу повод решить, будто наказание вышло слишком лёгким.

Зуг’Гал наконец опустил руку. Устал старик, аж вспотел.

Потрескивающий кнут молний растаял в воздухе, оставив после себя лишь осточертевший запах озона да сизый дымок, лениво поднимавшийся от нашей одежды. Шаман ещё секунду постоял над краем ямы, смерил нас обоих хмурым взглядом, затем молча развернулся и зашагал прочь.

Зеваки тоже начали расходиться по своим делам.

Мы остались вдвоём. Всклокоченные, слегка опалённые, в дымящихся вещах.

— Ну всё, — выдохнул я. — На сегодня приключений хватит с лихвой. Проваливай в свою яму.

— Мне показалось или он почему-то целился только в меня? — пробормотал он.

— Показалось. А теперь, давай, подлечи меня, — показал я обожжённый локоть.

Гоблин недовольно проворчал что-то невнятное, но сциллу призвал.

На мгновение мою кожу окутало приятным, прохладным свечением исцеляющей руны. Боль от ожога отступила.

— Всё, хватит с тебя, — Полуухий выскочил из ямы.

— Эй! Ты меня толком не подлечил, зараза! — возмутился я, разглядывая зудящую кожу.

— И так заживёт, нэк! — отмахнулся Арах сверху, деловито отряхивая колени штанов. — Нечего резерв попусту на такую ерунду тратить. А ну как другой червь нападёт? Вдруг их здесь несколько обитает. И что тогда прикажешь делать? Стоять столбом и беспомощно наблюдать с пустым резервом?

— Ты прав, — кивнул я, — лучше стоять столбом и ничего не делать с полным резервом. А вообще, знаешь как это называется?

Не успел я подобрать нужные слова, чтобы должным образом охарактеризовать жадность гоблина, как Полуухий проворно юркнул в сторону, оставив меня в одиночестве.

Ночь постепенно уступала место расплывчатому, грязно-серому рассвету. Изматывающая жара вскоре вновь будет главенствовать над солончаком.

Все, кроме немногочисленных дозорных, спешно укладывались отдыхать, торопясь поскорее уснуть.

Я тоже занялся обустройством ямы. Потрёпанный плащ превратился в навес, который днём будет надёжно укрывать меня от солнца. После этого откусил небольшой кусок солонины, выпил немного воды и почти мгновенно провалился в сон.

Проснулся я лишь ближе к вечеру — от надрывных криков, разносившихся над лагерем.

Это десятники, не жалея собственных глоток, выбивали остатки сна из самых нерасторопных солдат. В воздухе уже плотно висел горьковатый чад от разожжённых костров, на которых торопливо разогревали казаны с водой.

Этой же ночью нам предстояло снова выдвигаться на марш, а потому следовало как следует поторопиться со сборами и приготовлением еды. Требовалось успеть проглотить свою порцию горячего варева и хотя бы немного перевести дух, а не тащиться в дорогу сразу же после плотного приёма пищи.

Предстоящий переход обещал оказаться адски трудным.

Из-за вынужденного отдыха после сражения с Властителем песков мы растеряли почти весь имеющийся запас времени.

Теперь предстояло торопиться изо всех сил, чтобы успеть оказаться на месте хотя бы немного раньше самих Плетей, чтобы разведать местность прежде чем появится противник.

Когда отряд наконец построился для выступления, я окинул взглядом наши поредевшие ряды. Помятые, непривычно молчаливые, обмотанные грязными, местами пропитавшимися кровью бинтами — мы куда больше походили на разношёрстную банду побитых жизнью бродячих оборванцев, чем на солдат Ковенанта.

Прозвучала команда — и отряд наконец тронулся с места.

Нам предстояло этой ночью пройти расстояние, рассчитанное на два перехода. Учитывая, что это почти невозможно, значит какую-то часть пути придётся преодолеть под палящим солнцем.

— Менос, — поравнялся со мной Арах.

— Что?

— Насчёт нашего ночного разговора.

Сообразил, что растрепал то, о чём стоило молчать. Вот и переживал теперь.

— Забыли. Ничего не было.

— Хорошо, — вмиг повеселел гоблин.

— Хотя… ответь, почему я? — спросил я пока Арах не успел отойти.

— Ты о чём?

— Почему наставник решил взяться меня учить?

— Так решили боги, нэк.

Усмехнулся Полуухий. Я всмотрелся в его лицо, не похоже, что издевается.

— Стрелы, которые извлекли из твоей спины… на их древках было клеймо мастера-оружейника восемьдесят первого копья Вечной стражи. Такое же клеймо, как на тех, что достали из самого учителя, нэк.

Я на мгновение чуть замедлился, переваривая услышанное. Значит, те самые эльфы, что убили Аю, — это те же, кто пытался убить меня и повинен в смерти брата.

— Действительно, похоже на происки богов. Но это совсем не объясняет зачем ему нужен я.

— Всё просто, Менос. Тёмным расам нет дороги в земли светлых. Старику остаётся только ждать и надеяться, что однажды он снова столкнётся с эльфами из восемьдесят первого копья. Но ты ведь понимаешь, что шансы на подобное…

— Да, понимаю.

Мы шли без остановок всю ночь и половину следующего дня. Вода расходовалась чудовищными темпами. Сбавили ход лишь тогда, когда хрустящий под сапогами белый покров начал постепенно уступать место глине, перемешанной с редкими пучками колючего кустарника.

Наконец, солончак закончился.

Впереди начала проступать тёмная линия леса. Где-то там пролегал Восточный тракт, по которому прямо сейчас двигалась к своей неведомой цели четвёрка разумных Плетей.

А значит встреча с ними должна была состояться уже совсем скоро.