— Эй, не спать, — пришлось хлестать Полуухого по щекам, сперва легонько, затем куда настойчивее, когда первые несколько шлепков не возымели ровным счётом никакого эффекта. Он как-то подозрительно внезапно, буквально сразу после моего вопроса, закрыл глаза и мерно засопел, будто и не было никакого разговора всего мгновение назад.

Решил уснуть, значит? Ловко устроился, ничего не скажешь.

Нет уж. Раньше надо было думать о сне, а теперь, коль скоро уже влез мне душу бередить своим внезапным приступом откровенности про Зергшам, изволь довести дело до конца. Я не собирался отступать, особенно теперь, когда любопытство разгорелось во мне с новой силой.

— А? Что? — гоблин с трудом разлепил один глаз, явно намереваясь и дальше изображать полную невменяемость.

— Рассказывай, — потребовал я, вложив в голос всю доступную твёрдость, на какую только был способен.

— Менос, я спать хочу, — заскулил Полуухий, обмякнув всем телом, будто внезапно лишился всех костей разом. — Не могу, сил нет совсем, вырубает меня, нэк.

— Потом поспишь. Сперва на вопрос ответишь.

— Какой вопрос? — простонал гоблин, старательно придуриваясь, будто напрочь позабыл, о чём вообще шла речь буквально минуту назад.

Если он всерьёз рассчитывал, что подобная нехитрая уловка меня остановит, то жестоко ошибался. Я слишком хорошо успел изучить эту зелёную морду за время, проведённое бок о бок, чтобы купиться на столь неуклюжую попытку притвориться забывчивым.

— Что случилось между стариком и эльфами? — повторил я, наклонившись поближе и цепко ухватив его за плечо, чтобы не дать снова притвориться спящим.

Ответом мне стало долгое молчание, прерываемое лишь его прерывистым дыханием. После нескольких минут упорной тряски за воротник и пары новых, куда более чувствительных пощёчин Арах наконец сдался, тонко и жалобно заныв:

— Об этом нельзя говорить.

— Почему?

— Учитель убьёт и тебя, и меня, если только узнает, нэк, — выдохнул он, и в голосе его прозвучал неподдельный, животный страх, разительно отличавшийся от былой пьяной беззаботности.

Полуухого будто подменили в одно мгновение. Хмель никуда не делся, я видел это по мутному, расфокусированному взгляду, но страх перед наставником за разглашение тайны оказался настолько силён, что даже в таком плачевном состоянии гоблин упирался изо всех оставшихся сил.

— Ты что, испугался его? — с деланной насмешкой спросил я, хотя внутри и сам ощутил лёгкий укол сомнения, а стоит ли вообще ворошить нечто настолько запретное. Впрочем, любопытство, помноженное на выпитое, оказалось куда сильнее осторожности. — Он ничего не узнает. Так что можешь не переживать.

— Ты не понимаешь, — Полуухий яростно замотал головой, попытавшись при этом отползти от меня подальше, будто рассчитывал раствориться где-то среди земляных стен нашего укрытия. Разумеется, безуспешно — яма-то была слишком тесной для подобных манёвров, и гоблин попросту упёрся спиной в противоположную стенку, оказавшись в ловушке. — Прошлый вождь нашего племени однажды рассказал про случившееся своему собственному сыну. И знаешь, что было дальше? Самого вождя учитель тогда не тронул, только кричал на него страшно, аж земля тряслась. А вот Нолук, сын вождя, после этого три полных луны блевал кровью не переставая и питался одной лишь растёртой в кашицу целебной травой.

— Обмануть меня вздумал? — прищурился я, хотя произнесённые с такой болезненной убеждённостью подробности звучали слишком уж живо для банальной выдумки.

— Нет, чем хочешь поклянусь! — Арах истово замотал головой, а затем, будто в подтверждение собственных слов, стукнул себя кулаком в тощую грудь.

Он не врал. Сейчас его с головой выдавали глаза — широко распахнутые, полные неподдельного ужаса, какого не бывает при обычном притворстве.

Я крепко призадумался, стоит ли дожимать гоблина дальше, или лучше оставить всё как есть, сделав вид, будто ничего интересного и не услышал. Судя по всему, для старика эта тема была не просто больной, а чем-то в разы более серьёзным — настолько, что даже сын вождя целого племени, обладавший немалым весом среди своих сородичей, поплатился за простое любопытство тремя лунами мучительной болезни. А я ведь не сын вождя. Учитель, случись ему прознать о моей настойчивости, вряд ли станет сдерживаться, так что наказывать меня он будет без оглядки на уважаемого отца, которого у меня нет.

Здравый смысл настойчиво подсказывал остановиться, пока не поздно.

Но я всё же решил, что надо продолжать. Когда ещё подвернётся такой удобный случай — гоблин пьян, разговорчив и уже наполовину сломлен собственным страхом, а значит, стоит лишь чуть надавить и всё получится. А может и во мне говорил хмель, тоже ведь немало выпил. Так или иначе, но я насел на Араха с удвоенным упорством, не позволяя ему больше отвлекаться на притворные зевки и попытки уползти.

Хватило всего пяти минут настойчивых уговоров, перемежаемых угрозами, чтобы вынудить его наконец согласиться на откровенный рассказ. Правда, добился я этого не одной лишь настойчивостью, пришлось прибегнуть к откровенному шантажу. Я пригрозил, что если Полуухий не расскажет всё как есть, то учитель непременно узнает о том, что его собственный ученик, напившись, направо и налево травил пьяные байки первым встречным оркам.

— Не знаю, про что именно шла речь. Я услышал всего несколько случайных обрывков разговора, — небрежно бросил я. — Но зато прекрасно запомнил, что-то про то, как вы наказали какого-то Нолука. Вот так, слово в слово, всё и передам наставнику Зуг’Галу.

— Дожили, — понуро промямлил Полуухий, обхватив голову руками. — Человек шантажирует гоблина, нэк. Да ты… ты хуже гоблина, Менос!

— Ага, — я невозмутимо пожал плечами, — но тебе всё равно никто не поверит, случись что. Так что можешь пока поплакать, если так уж хочется, а потом уже начинай говорить.

И ведь я, признаться, ляпнул это скорее для острастки, чем всерьёз рассчитывая на подобный исход. Но гоблин и правда расплакался по-настоящему. Ревущий Арах представлял собой настолько жалкое и нелепое зрелище, что я неожиданно для самого себя рассмеялся. Не знаю, что именно на меня нашло в тот момент, но так уж вышло.

Видимо, именно в эту секунду коротышка окончательно осознал, что все дальнейшие попытки увильнуть бесполезны, и путь к отступлению отрезан бесповоротно. Он тяжело, со всхлипами, вздохнул, обречённо посмотрел на черневшее над ямой ночное небо, будто прощался с ним перед казнью, и наконец приступил к долгожданному рассказу, не забыв, впрочем, напоследок ещё раз горестно напомнить, что в его неминуемой скорой смерти отныне буду виноват исключительно я один.

— Ты же знаешь, Менос, что большую часть своей жизни самка гоблина только и делает, что рожает, — глухо начал Арах, уставившись в пространство перед собой. — Приплоды идут один за другим, без передышки. Да, мы женимся один раз и на всю жизнь. Уж такие у нас порядки. И всё это время, пока бьётся сердце, жена не прекращает вынашивать потомство. Наверное, всё же будет правильно назвать это не столько традицией, сколько проклятой природной особенностью. Будь иначе — племя гоблинов, а за ним и вся наша раса уже давно вымерли бы все до единого.

Гоблин шумно вздохнул, и его длинные уши понуро опустились.

— Наши детёныши появляются на свет слишком слабыми, — продолжил он, и в его голосе прорезались непривычно взрослые нотки. — Большая часть гибнет ещё в первый же цикл, не успев толком открыть глаза. Но и те, что переживают наиболее критический период, примерно до десятилетнего возраста остаются крайне болезненными. Это не какой-то определённый недуг, который можно вылечить проверенным отваром. Нет, каждый раз что-то новое, будто сама судьба изощряется, выдумывая новые способы испытать нас на прочность. Внезапный мор, гниль в костях, хладная лихорадка… Потому и великие шаманы далеко не всегда способны уберечь даже собственных детей. Высокую смертность среди молодняка расе приходится побеждать лишь более высокими показателями рождаемости. Иного пути природа нам не оставила.

Он снова замолчал, тяжело сглотнув, а я терпеливо ждал продолжения.

— Больше самок — больше приплода — больше шансов, что хоть кто-то да выживет. Вот и весь нехитрый расчёт, на котором держится всё наше племя, нэк. Гоблинш ты тоже видел. Редко, но среди них встречаются настоящие красавицы.

Он расплылся в благодушной улыбке, явно вспомнив какую-то конкретную смазливую коротышку.

— Но старики до сих пор говорят, что супруга учителя была самой красивой во всём нашем колене. Вроде даже кто-то из личной свиты самого Лорда Ковенанта приезжал в наши края свататься, нэк. Настолько она была хороша.

Я промолчал, хотя про себя подумал, что это весьма спорное и сугубо гоблинское утверждение. Гоблинш я, разумеется, видел. И, признаться честно, они снились мне после этого в кошмарах куда дольше, чем даже Теневой Монарх.

Ростом они обычно ещё ниже своих мужчин, а в ширь — из-за постоянных, нескончаемых родов — со временем раздаются так, что могут без труда посоперничать с самыми коренастыми гномами.

Ну да ладно, не о том сейчас речь.

— Так вот, госпожа Ан’Си была очень слаба здоровьем от самого рождения. И детей она рожала… — Полуухий вдруг замолчал на полуслове, слегка приподнялся и настороженно прислушался к тому, что происходило снаружи нашего укрытия. Лишь окончательно убедившись, что рядом никого нет и подслушать нас попросту некому, он продолжил, ещё сильнее понизив голос: — … они всегда рождались уже мёртвыми, Менос. Из цикла в цикл эта страшная история повторялась, нэк. Учитель мог бы просто бросить её. Ему бы точно разрешили взять себе другую, молодую и крепкую самку. Он ведь уже тогда был не последним шаманом и сильным Высшим. Но старик безумно её любил. Настолько, что готов был делить с ней это проклятие до конца.

— Стоп! Я уверен, что жена учителя умерла своей смертью.

— Что? — Арах уставился на меня с искренним недоумением.

— Спрашиваю, причём тут Ан’Си? Она умерла сама, а значит никак не может быть связана с эльфами и быть причиной ненависти старика к остроухим тварям.

— Госпожа Ан’Си! — вдруг яростно зашипел на меня Полуухий, подавшись вперёд.

В его зрачках вспыхнули злые искры, словно я только что смертельно оскорбил его близкую родственницу или ту, кого он знал лично. Хотя это было попросту невозможно, насколько мне было известно, жены учителя не стало уже очень давно, задолго до того, как мы с Арахом вообще появились на свет.

— Ладно, ладно, не злись, — я примирительно выставил перед собой раскрытые ладони, показывая, что не собирался осквернять память покойной. — Продолжай.

Гоблин несколько раз шумно втянул носом воздух, успокаиваясь.

— Однажды случилось чудо и в очередном помёте выжил детёныш. Всего один. Но во вселенной, Менос, всегда соблюдается баланс. В качестве платы за одну жизнь боги забрали другую. Госпожа Ан’Си умерла. Но она подарила учителю дочь.

Я невольно замер.

Дико было представлять Зуг’Гала молодым и убитым горем.

— У старика попросту не осталось времени горевать по почившей супруге так, как ему, наверное, хотелось бы, — продолжил Полуухий. — Он остался один на один с крошечным, беспомощным младенцем на руках. Клан, разумеется, предложил ему отдать девочку на воспитание одной из многочисленных кормилиц, как это заведено. Но Зуг’Гал наотрез отказался разлучаться с дочерью.

Полуухий шмыгнул носом.

— Он с головой погрузился в отцовство, Менос. Великий Высший шаман сам варил питательные смеси, чистил шкурки и лично оберегал сон маленькой Сиот’Гал.

Мне бы, по-хорошему, следовало поторопить Араха. Потребовать, чтобы тот кончал размазывать пьяные сопли и поскорее переходил к сути — к эльфам. Но я поймал себя на том, что просто не могу этого сделать.

Слишком уж непривычно и удивительно было слышать о том, что наш вечно ворчливый, резкий на язык и скорый на подзатыльники старик когда-то, давным-давно, был совсем другим.

— Все в клане любили Сиот и хотели с ней дружить, — шёпотом рассказывал гоблин, и по его зелёным щекам катились слёзы. — Детвора к ней так и липла… А всё потому, что старик ради своей дочки мастерил деревянные и костяные игрушки для них всех, нэк… Каждому…

— Ты чего ревёшь, придурок?

— А меня отец только колотил, — гоблин пожаловался, вытирая рукавом текущие сопли. — И чаще всего вообще без всякой причины. А единственной моей игрушкой в детстве была сушёная свиная голова, найденная на помойке, нэк.

— Ну… хочешь, я тебя обниму?

Гоблин почему-то моей душевной щедрости не оценил. Более того, ещё и обозвал меня бесчувственной сволочью. Но хотя бы реветь перестал, и то ладно.

Мастер Зуг’Гал, если верить рассказу гоблина, души не чаял в Сиот’Гал.

Но малютка, унаследовав, видимо, слабое здоровье покойной матери, тоже росла хрупкой и болезненной. Любое похолодание оборачивалось хрипами в груди. Чем сильнее это проявлялось, тем яростнее старик её оберегал, и тем крепче становились родственные узы между отцом и дочерью.

Отдав всего себя без остатка воспитанию единственной дочери, наставник всё же сумел её вырастить. И уже став взрослой девушкой, Сиот’Гал, как и полагалось по обычаю, вскоре тоже вышла замуж.

— И тоже умерла во время родов, — Арах окончательно расклеился, уже не пытаясь сдерживать слёзы.

— И учитель остался совсем один?

— Нет, — гоблин мотнул головой. — Его личный кошмар повторился почти что в точности, нэк. Он потерял любимую дочь, но взамен у него появилась внучка. Малютка Аю’Гал.

— А её отец?

— Папаше Аю хватило ума уступить ребёнка убитому горем шаману, а самому завести другую семью.

Вот уж действительно, истории свойственно повторяться… ещё и с подобной садистской точностью.

Я совершенно иначе взглянул на Зуг’Гала. За маской безжалостного, деспотичного старика, который гонял нас до кровавого пота и издевался, внезапно проступил глубоко несчастный, изломанный судьбой гоблин, у которого жизнь дважды отнимала самое дорогое. Мне впервые за всё время нашего знакомства стало его по-настоящему жаль.

— Аю, как и все по женской линии, вместе с редкой красотой получила слабое здоровье. Но и от старика ей кое-что досталось, нэк. Причём нечто куда более редкое и ценное, чем просто наследственная хрупкость.

Неожиданно для самого учителя, у девочки обнаружился врождённый талант к травничеству. Ещё не наступил её девятый день рождения, а маленькая Аю уже умела варить целебные зелья, мало чем уступающие дедовым, такие, на изготовление которых у иных учеников шаманов уходили долгие годы кропотливого обучения.

— Говорят, она первый раз сама, без чьей-либо подсказки, сумела правильно подобрать травяной сбор от лихорадки, ещё даже толком не зная всех названий растений, нэк. Просто взяла и смешала, будто руки сами знали, что делать.

В это я легко мог поверить. Наш наставник никогда не принял бы незаслуженной похвалы, а значит его внучка действительно обладала невероятным талантом.

Возможно, именно поэтому и собственное здоровье девочки со временем значительно окрепло. Ведь кто, как не она сама, лучше всех понимала, чем поддержать собственное слабое тело.

Так или иначе, но со временем учитель, поначалу трясшийся над единственной внучкой пуще собственной жизни, начал понемногу отпускать её одну собирать травы в ближайшем лесу.

Видя, что внучка твёрдо стоит на ногах и не падает в обморок от каждого дуновения ветра, учитель постепенно успокоился.

Клановые охотники регулярно выбивали любого опасного зверя в округе на несколько лиг вокруг. Зуг’Гал и подумать не мог, что в тех чащах с его сокровищем может случиться хоть что-то плохое.

— Однажды утром Аю сказала деду, что идёт в лес искать колокольчики. И Зуг’Гал её вновь отпустил.

— Что ещё за колокольчики? — меня почему-то насторожило название травы.

— Оооо, Менос, ты точно знаешь, о чём речь, — гоблин посмотрел на меня почему-то с жалостью.