В какой-то момент я понял, что именно больше всего меня смущало в движениях тролля. Не сама их плавность — плавность движений хищника перед броском казалась вполне логичной, а именно то, насколько медленными они выглядели. Слишком медленными для существа, готовящегося к прыжку. Казалось бы, одно вытекает из другого само собой, но какое-то смутное чутьё настойчиво подсказывало, что я упускаю из виду нечто действительно важное, нечто, лежащее прямо на поверхности, но ускользающее от сознания, затуманенного болью и усталостью.

И тут меня осенило.

— Убейте его! Быстрее! — выпалил я, падая на колени.

Договорить я толком не успел — тело, до этого державшееся исключительно на хлипком теневом каркасе, послушно осело вниз, стоило мне мысленно разорвать поддерживавшую его конструкцию. Резерв, и без того едва восстановившийся после недавнего рывка к лучнику, всё ещё оставался мизерным, но сейчас было не до раздумий о последствиях. Я тут же перенаправил высвободившуюся тень на создание нового оружия, попутно продолжая лихорадочно соображать, как же мне успеть вовремя.

Тролль не просто двигался подозрительно медленно — приглядевшись, я заметил, что он вообще не дышит. Грудная клетка твари оставалась абсолютно неподвижной, ни малейшего вздоха, ни единого колебания рёбер под грубой, испещрённой шрамами кожей. Особенность проклятой расы — я смутно припоминал обрывки услышанных когда-то баек про троллей, — практически полностью останавливать собственное сердце, погружая себя в состояние, близкое к смерти, а вместе с этим и вовсе переставать дышать на весьма продолжительное время. Видимо, именно поэтому его движения выглядели настолько замедленными — тело твари сейчас работало на пределе экономии, урывками выцеживая силы из почти неподвижного тела, будто из до предела пересохшего колодца.

Азуг вовсе не собирался сражаться за трофей честно, вступая в открытый спор наравне с прочими. Расчёт его был куда более хладнокровным и куда более жестоким. Тролль намеревался спровоцировать Араха воплотить угрозу в жизнь, а если гоблин в последний момент струсит и не решится разбить склянку сам, то тролль попросту сделает это за него, одним точным ударом когтя выбив её из ослабевших пальцев.

Если умрут все, руны и осколки в итоге достанутся ему одному.

А вернувшись обратно в Сольг, Азугу не пришлось бы больше переживать, что кто-то из уцелевших однажды проболтается спьяну о случившемся в солончаке кровавом дележе. Свидетелей ведь попросту не останется.

А если кто и решится отправиться проверить его слова, то спустя пару дней раскалённого солнца от наших тел посреди пустоши мало что уцелеет. Смрад разлагающейся плоти неминуемо привлечёт стервятников и прочих падальщиков, и те довершат начатое, обглодав всё до костей. Тогда станет уже совершенно невозможно разобрать, кто и от чего именно погиб.

Вот только я не умел создавать теневое оружие настолько быстро, как того требовала сложившаяся ситуация. Даже сейчас, вложив в плетение всё оставшееся что у меня имелось, я ощущал, как медленно, будто нехотя, тень стекается воедино, формируя силуэт древка.

А рунники… никто из них, естественно, даже не попытался помешать Азугу. Пока что они попросту не сообразили, какая беда вот-вот разразится прямо у них на глазах.

Не желая дарить им даже мгновение на осознание происходящего, тролль наконец ощерился, обнажив ряды острых клыков, и, оттолкнувшись от земли всеми четырьмя конечностями разом, сиганул на Араха.

Полуухий оказался совершенно не готов к подобному. Он лишь растерянно замер, глядя на стремительно надвигающуюся тушу расширившимися от ужаса глазами, будто вся его недавняя решимость и запал испарились в одно мгновение, стоило смерти взглянуть ему прямо в лицо.

БУМ!

Растянувшийся в прыжке тролль неожиданно рухнул, с силой впечатавшись в землю в паре шагов от гоблина. Раздался громкий хруст соляной корки под его весом, но судя по тому, насколько глубоко вдавило тушу в грунт, на добрую ладонь, а то и больше, хрустела там, возможно, не только соль, но и собственные кости твари.

— Менос! — донёсся до меня хриплый, надтреснутый голос учителя. — Добей!

Только сейчас я заметил, что старик уже пришёл в себя — лежал, опираясь на дрожащий локоть, с трудом удерживая слипающиеся веки, и выставил перед собой раскрытую ладонь. Видимо, очнулся он ещё какое-то время назад, но был настолько истощён и обессилен после боя с червём, что просто лежал, безмолвно вслушиваясь в происходящее вокруг, не в силах даже подать голос.

Только мой крик, полный неподдельного ужаса, вынудил его действовать.

Шаман, стиснув зубы от явного усилия, призвал сциллу и активировал руну «взрывного притяжения», вдавив тролля в землю.

Филигранная работа, ничего не скажешь. Стоило хоть немного промахнуться, не рассчитать угол или силу воздействия, и тогда либо прыжок Азуга остался бы не остановлен вовсе, либо самого Араха задело бы всплеском магии, и тот всё же уронил бы смертоносное зелье себе под ноги.

Учитель купил мне драгоценные мгновения на завершение плетения.

Я не стал мешкать. Копьё в моих руках наконец обрело законченную форму, не такое мощное и увесистое, как-то, что прежде поразило червя, но вполне достаточное для подобной цели. Прицельным броском — с такого расстояния уж точно не промахнулся бы, даже несмотря на дрожащие от слабости руки, — я всадил его прямо в троллью голову. Остриё с влажным хрустом пробило череп навылет и вышло с обратной стороны, вонзившись в соляную корку.

Тело дёрнулось ещё раз, судорожно проскребя когтями по земле, и наконец замерло окончательно.

Только теперь до всех постепенно начало доходить, что едва не случилось непоправимое. Проняло даже самых непробиваемых и хладнокровных из присутствующих. Тот же крысолюд, судя по вздыбленной шерсти на загривке и мелко подрагивающему хвосту, успел испугаться настолько, что забыл о собственной прежней браваде.

— Проклятый ублюдок! — Арах уставился на бездыханную тушу тролля. — Да чтоб тебя демоны бездны на вертеле годами жарили, поганая тварь! Чтоб твоя душа век скиталась по пескам, не находя покоя, нэк!

Гоблин продолжал сыпать проклятиями, перемежая их отборной бранью на своём наречии, часть из которой я даже не сумел толком разобрать — видимо, что-то особенно грязное из гоблинского лексикона, приберегаемое для самых крайних случаев. Он потрясал свободным кулаком в сторону остывающего трупа, будто тот всё ещё мог его услышать и как-то на это отреагировать.

Но вот руку со склянкой Полуухий убирать и не думал.

Более того, стоило первой волне ярости немного схлынуть, как гоблин тут же развернулся к остальным, всё ещё сжимая в лапе злополучный сосуд с ядовитой синевой, и глаза его нехорошо сузились.

— Может, ещё кто-то желает повторить судьбу этого доходяги?

Он выразительно тряхнул склянкой, и синяя жидкость внутри колыхнулась, отблёскивая в свете факелов.

— Да убери ты уже свою алхимию, — не выдержал один из Высших. — Никто уже на вас нападать не собирается.

— Учитель ранен! — продолжил Арах, тыча свободной рукой в сторону всё ещё лежащего Зуг’Гала. — И Менос, — коготь качнулся в мою сторону, — тоже. Оба чуть не сдохли, спасая ваши неблагодарные шкуры от Червя, а потом ещё и от вот этого, — новый кивок на мёртвого тролля, — уберегли.

Не прошло и минуты, как сразу несколько уцелевших Пробуждённых, включая давешнего змеелюда с трясущимися руками, поспешно засуетились вокруг наставника, торопливо вливая в него остатки собственных резервов. Кто-то, менее охотно, но всё же счёл разумным приблизиться и ко мне, наскоро подлатав последствия недавнего перенапряжения. Целительная магия была слабой и урывочной — сказывалась общая измотанность после долгого и кровавого вечера, но даже такая помощь оказалась не лишней.

Следующие пару часов прошли в относительном затишье. Лагерь, вернее то, что от него осталось, постепенно приходил в себя. Кто-то деловито разделывал тушу поверженного червя, кто-то перевязывал раны, кто-то просто сидел на потрескавшейся соли, глядя в одну точку остекленевшим взглядом существа, слишком многое повидавшего за один-единственный вечер. Никто больше не заговаривал о дележе. Во всяком случае, не вслух и не при Арахе, чья рука со склянкой так и оставалась настороже хрупкого баланса.

Учитель приходил в себя медленно.

Помимо чужой целительной магии, он то и дело запускал руку в собственную сумку, извлекая оттуда то пузырёк с заготовленными заранее снадобьями, то травяную пилюлю. Шаман явно не собирался полагаться исключительно на удачу и чужую помощь.

Морщась, он проглатывал содержимое одной баночки за другой, время от времени бормоча себе под нос и то удовлетворённо кивая, то недовольно цокая языком.

Лишь когда цвет его лица наконец перестал напоминать оттенок несвежей рыбы, а движения обрели прежнюю уверенность, Зуг’Гал сумел самостоятельно сесть, привалившись спиной к обломку соляной глыбы.

— Арах, — позвал он гоблина хриплым, но уже куда более твёрдым голосом. — Подойди-ка сюда, нэк.

Полуухий послушно приблизился.

— Давай это мне, — мастер протянул обе руки к сосуду с сонкт бюджа.

Старик отобрал опасное зелье у гоблина и, надёжно закупорив, тут же деловито упрятал склянку в недра собственной сумки, будто это была самая обыденная вещь на свете, а не смертоносный алхимический состав, державший в напряжении добрых полсотни выживших. Полуухий с нескрываемым облегчением выдохнул, разминая успевшую задеревенеть от долгого напряжения руку.

Впрочем, облегчение почувствовал не только он.

Я и сам ощутил, как с плеч будто свалился незримый, но от того не менее тяжёлый груз. Но теперь, когда наставник окончательно пришёл в себя и восстановил силы, столь радикальный аргумент сдерживания нам был больше не нужен. Зуг’Гал одним своим присутствием стоил куда больше, чем целая склянка яда в трясущихся руках перепуганного гоблина.

Десятника и весь десяток, в который входил зачинщик-лучник, пытавшийся склонить остальных на предательство, показательно казнили.

В отсутствие Ирга старик лично занялся экзекуцией, и, признаться, зрелище это оказалось не для слабонервных. Уж что-что, а мучительно убивать гоблины умели превосходно, растягивая чужие страдания на сколь угодно долгий срок. Тем более когда за дело брался шаман, да ещё и настолько старый, повидавший на своём веку куда больше, чем можно представить.

Крики несчастных разносились по округе добрую четверть часа, прежде чем стихли окончательно, сменившись гробовой тишиной. Никто не смел отвести взгляд в сторону, Зуг’Гал будто специально позаботился о том, чтобы каждый, абсолютно каждый из уцелевших, прочувствовал на собственной шкуре, чем именно чревато повторное искушение изменой.

Урок усвоили быстро и, судя по всему, крепко. Так что уцелевшие остатки войск послушно и без единого возражения приняли решение продолжать задание.

Разве что Зуг’Гал счёл нужным внести некоторые коррективы.

— Цели немного меняются, нэк, — объявил он, обводя взглядом оставшихся в живых, многие из которых до сих пор бледнели при одном лишь взгляде на его сгорбленную фигуру. — Больше никаких попыток атаковать. Теперь речь пойдёт исключительно о разведке и наблюдении. Нападать такими силами на четвёрку Плетей я не собираюсь. Но и возвращаться с пустыми руками не стану.

Возражений не последовало. Да и кто бы осмелился возразить после того, что все только что видели.

Ночной переход, разумеется, отменили. О том, чтобы гнать измотанный, выкошенный отряд ещё куда-то во тьме, не могло быть и речи. Вместо этого оставшиеся принялись деловито собирать полезные части с туши поверженного червя шипы, обломки роговых пластин, годные в дело внутренности, пересматривать оставшиеся после погибших запасы, решая, что стоит забрать с собой, а что придётся оставить посреди солончака за ненадобностью.

Провозились с этим до глубокой ночи. Затем, собрав всё мало-мальски ценное, отряд снялся с прежнего места и медленно потянулся прочь от изрытого, залитого кровью и грязью пятачка земли, ставшего братской могилой для стольких воинов. Отошли всего на пару-тройку лиг, лишь бы подальше от свежих трупов и всё ещё витавшего в воздухе смрада, и там разбили новый лагерь.

В нём, судя по всему, придётся провести ближайшие пару ночей, чтобы раненые успели хоть немного восстановиться, а уцелевшие рунники пополнить растраченные почти полностью резервы, прежде чем снова двигаться дальше, теперь уже с куда более скромными и осторожными целями.

Самым приятным этой ночью была даже не горячая мясная похлёбка, от которой желудок, казалось бы, пел от восторга, а по коже пробегали мурашки при одном лишь запахе, доносящемся из котла, а возможность принять душ.

Да, именно так. Возможно, мы были первыми и последними во всём мире, кто тратил драгоценную воду на мытьё посреди мёртвого солончака, где каждая капля обычно ценилась на вес золота.

Но после гибели большей части воинов запасов у нас осталось в откровенном избытке. Всю воду попросту не удалось бы забрать с собой ни на себе, ни на оставшихся лошадях, а потому и экономить сейчас не было никакой надобности.

Я долго стоял под тонкой, наспех сооружённой из плотной ткани и жердей конструкцией, заменявшей нам подобие душа, и наблюдал, как мутные, красновато-бурые потёки соляной грязи и запёкшейся крови стекают вниз, очищая кожу. Вода была даже не прохладной, а почти горячей, но после всего пережитого это ощущалось едва ли не блаженством. Каждый мускул на теле гудел от усталости, а на коже красовалась целая коллекция ссадин, синяков и мелких порезов, но сейчас, впервые за долгие часы, я мог хотя бы на пару минут забыть обо всём этом и просто стоять, подставляя лицо под тонкие струйки.

В этот раз дневной зной спать никому не мешал. Настолько все оказались вымотаны как физически, так и морально, что даже раскалённое, безжалостное солнце оказалось бессильно перед желанием забыться хотя бы на пару часов.

После гибели Ирга, а его исчезновение, учитывая обстоятельства, ничем другим быть попросту не могло, Эрвин был сам на себя не похож. Даже оправившись с помощью рунной магии от полученной раны, гоблин по-прежнему оставался лишь бледной тенью самого себя, будто бы вместе с орком мастером-десятником исчезла вся его уверенность. Видимо, не имея за спиной сильного подручного, способного в любой момент прикрыть его одним лишь угрожающим видом, посланник сотника чувствовал себя откровенно неуютно среди уцелевших ветеранов, которые и прежде не стали бы его даже слушать, если бы не маячившая позади фигура орка. Поэтому Эрвин теперь всячески избегал любых собраний командиров, стараясь как можно реже попадаться остальным на глаза. В дележе рун и осколков он тоже участия не принимал.

Впрочем, мы с Арахом на тот совет тоже не попали.

Но я, в отличие от гоблина, ничуть не расстроился по этому поводу. Мой личный вклад в общую победу, по мнению большинства, был слишком сомнительным. Почти никто не заметил бросок копья, или решили притвориться, что не заметили, а после оно просто истаяло, не оставив после себя следов. Так что теперь доказать что-либо было почти невозможно.

Поэтому старался думать об этом поменьше, чтобы лишний раз не злиться. Я ведь не дурак отказываться от руны, но понимал, что получить не выйдет.

Да и самого учителя вряд ли бы кто понял, реши он и дальше упрямо гнуть линию Полуухого, требуя дополнительной именно такой награды для человека, который даже не Высший.

Свою часть причитающегося я вполне мог получить золотом, вырученным с последующей продажи частей туши поверженного червя. А руны всегда предназначались Пробуждённым рунникам. Даже не для Низших.

— Но это наши руны, Менос! Они выпали с самого Властителя! — продолжал нудеть Арах. — Как ты можешь быть таким спокойным?

Я улыбнулся и Полуухий расценил это по-своему.

— Да, я ни разу ничем не ударил по Властителю песков, но знаешь что? Я не позволил присвоить руны тем, кто их точно не заслужил. А значит… да, я уверен, сцилла примет и по достоинству оценит руну с червя!

— Одна только проблема — никто её тебе не даст, Арах. — Не станет ради нас учитель портить и без того паршивые отношения с другими Высшими. Вот увидишь, он использует эти руны, чтобы заручиться поддержкой сильнейших из оставшихся рунников.

— Да знаю я, — столько горечи в голосе гоблина давненько я не слышал. — Поэтому можем выпить. Мы заслужили… хе-хе.

— Арах!

— Что? Всё равно ещё минимум сутки здесь проведём. И воды сейчас в достатке, так что от жажды мучаться не придётся. Ну и не нападёт на нас никто, спасибо червю. Так что имеем полное право расслабиться. Не знаю как ты, а я раз десять успел попрощаться с жизнью.

— Не один ты, — хмыкнул я, устраиваясь поудобнее в яме. — А все мы, в том числе, кстати, из-за тебя.

— Да? — улыбнулся гоблин. — Значит ты сумеешь по достоинству это оценить, вот, — принялся он развязывать походный мешок, — смотри, что я принёс. Только тихо.