Отступник взобрался на самую высокую скалу и уселся на выступе, поджав под себя ноги. Отсюда, с этой каменной вершины, продуваемой всеми ветрами теневого мира, открывался вид на всю округу — на расстояние нескольких дневных переходов во все стороны, до самого горизонта, где чернильная тьма смыкалась с багровым, вечно тлеющим небом этого проклятого измерения.

Ни волков, ни каких других хищников он не видел — лишь бескрайние гряды изломанных, будто исковерканных чьей-то безумной рукой скал, да редкие проблески водной поверхности в глубоких расщелинах. Значит, можно было позволить себе хотя бы недолгий отдых. Тело гудело от усталости, каждая мышца ныла тупой болью, а обрубки хвостов скверны на спине до сих пор саднили при каждом движении, напоминая о недавней схватке.

— Говори, — произнёс он громко, хотя говорить вслух и не требовалось. Чёрная руна жила внутри него, являлась неотъемлемой частью его существа и потому прекрасно слышала каждую его мысль, каждый обрывок сомнения, каждую вспышку гнева. Но так было нужно для самого Золида — иллюзия контроля, видимость того, что не паразит навязывает ему беседу, а он сам, по собственной воле, снисходит до разговора.

И паразит начал говорить.

Голос его не был похож ни на что знакомое орку. Он не звучал, как рык вождя, не хрипел, как голос старого шамана племени, не скрежетал подобно голосам низших демонов, о которых Золиду доводилось слышать в детских страшилках у костра. Этот голос был будто липким и вкрадчивым, полным холодного терпения — будто говорила сама бездна, обретшая на краткий миг способность облекать мысли в слова.

Он говорил много часов кряду, раздражая орка своей фанатичной пропагандой.

«Склонись перед Ним. Служи Ему. Молись Ему. Он единственный, кто дарует истинную силу тем, кто готов её принять всю без остатка. Все прочие пути — лишь жалкие потуги слабых, боящихся собственной природы.»

Слова текли монотонным потоком, снова и снова возвращаясь к одному и тому же — к имени Солр’Гина, к его величию, к его бесконечной милости к тем немногим, кто осмеливается протянуть руку навстречу тьме.

Золид слушал вполуха, глядя на медленно ползущие по серому небу рваные облака, похожие на клочья дыма от какого-то далёкого пожара. Он давно уже научился пропускать подобную болтовню мимо сознания, оставляя лишь тонкую нить внимания, чтобы не пропустить действительно важное.

Когда терпение орка начало иссякать, и он уже собирался прервать пустую тираду резким рыком, паразит это почувствовал — почувствовал раздражение хозяина и мгновенно переменил тон, переходя к тому, что действительно должно было заинтересовать Золида.

Он поведал ему о том, что уже некоторое время слышит, хотя правильнее было бы сказать, ощущает всем своим бестелесным естеством, некий зов. Слабый, едва различимый на фоне бескрайнего гула теневого мира, но с каждым днём становящийся всё отчётливее.

— Его зов? — раздражённо уточнил орк, невольно напрягаясь всем телом. Одна лишь мысль о том, что пытаются подчинить, вызывала волну первобытной злости.

— Нет, — паразит будто улыбнулся где-то в самой глубине его сознания, если чёрная руна вообще была способна на подобие улыбки. — Зов не Его самого. Он не снисходит до подобной мелочи. Это зов для слуг Его. Приглашение. Маяк во тьме для тех, кто ещё блуждает в потёмках, не найдя своего пути.

— Я. Ему. Не. Слуга.

Золид натурально зарычал диким зверем, и от этого рыка мелкие камешки посыпались с уступа вниз, в пропасть.

Он не собирался служить чёртову владыке демонов. Он предал своё племя, отрёкся от родного вождя, от клановых обычаев, от самого имени, данного ему при рождении и всё это ради великой силы, той, что должна была возвысить его над всеми прочими, а вовсе не для того, чтобы вновь стать вторым после кого-то. Вторым он уже был. Достаточно. На протяжении всей своей прежней жизни он оставался в тени не более сильных, а более удачливых, более обласканных судьбой, и он поклялся себе на крови, что подобное больше никогда не повторится.

И плевать, что теперь речь шла не о каком-то мелком вожде или соперничающем воине, а о самом Солр’Гине — властелине Нижнего мира, при одном лишь упоминании имени которого по спинам самых храбрых воинов Ковенанта до сих пор пробегает суеверный озноб. Плевать, что его легионы были разбиты и низвергнуты века тому назад в той самой Великой войне, о которой шаманы рассказывают детям страшные истории на ночь. Величие имени ничего не значило для Золида, если это величие требовало от него преклонить колени.

— Я не стану ничьим рабом! — прорычал он, стискивая кулаки так, что острые когти впились в собственные ладони, оставляя на серой коже тонкие полосы выступившей крови. — Даже не пытайся меня купить красивыми обещаниями и туманными посулами. Сам найду человека. Весь мир переверну, обшарю каждую пядь этих проклятых земель, но обязательно отыщу этого Высшего, и тогда уж точно его сила станет моей.

— Помогу тебе, — паразит был невозмутим, будто гнев хозяина отскакивал от него. — Они помогут…

— Ты меня не слышишь. Я не… — Золид осёкся на полуслове, и в голове его, сквозь пелену ярости, наконец пробилась настороженность. — Кто «они»?

— Другие. Такие же, как ты, — голос паразита стал ещё тише, ещё вкрадчивее, будто он делился неким запретным секретом. — Отступники, что не смирились с новой реальностью. Кто продолжает грезить о глупой свободе. Будто подобная чушь способна утолить их истинный голод.

Золид замер. Слова паразита будили в нём что-то смутно знакомое — тот самый голод, ту самую жажду, что когда-то и толкнула его на путь предательства. Он вспомнил, каково это было — стоять перед своим вождём, за миг до его убийства. Вспомнил, как безжалостная логика подсказала единственный выход — принести часть родного клана в жертву лишь бы обрести неоспоримую силу.

— И зачем тебе помогать мне, — процедил он наконец, без малейшей примеси сомнения, — если я отказываюсь служить твоему господину? Какой прок Ему от строптивого раба, что и рабом-то становиться не желает?

— Ты жаждешь силы, — паразит произнёс это с той же холодной уверенностью, с какой обычно излагал свои проповеди. — Ты уже испробовал её вкус, когда сражался с человеком, когда рвал волчьи глотки собственными когтями, когда карабкался по этим скалам, истекая кровью. Ты жаждешь этого чувства снова и снова, жаждешь так, как голодающий жаждет пищи. Забрав силу у человека, ты захочешь ещё. И ещё. Так было со всеми, кто вставал на этот путь до тебя. В конце концов рост силы неизбежно остановится — таков закон этого и всех других миров, закон, который не в силах преступить даже сам Солр’Гин. И вот тогда, оказавшись на самом пределе своих возможностей, глядя снизу вверх на тех, кто сумел подняться выше, ты сам, добровольно, без всякого принуждения с моей стороны, обратишься в молитве к Нему. Не потому что тебя принудили. А потому что ты, как и все прочие до тебя, не сможешь смириться с мыслью о собственном пределе.

Эти слова на долгое время засели в мыслях орка.

Все следующие сутки Золид молчал.

Он ненавидел паразита всем своим существом — за его голос, за его бесконечное терпение, за то, как ловко тот умел находить самые уязвимые места в его гордости, вскрывая их, будто гнойные нарывы, одно за другим. Но было в его словах и нечто, отчего внутри Золида похолодело куда сильнее, чем от ночного холода теневого мира.

Ведь чёрная руна не лгала. Рано или поздно он упрётся в свой предел силы. Он знал об этом заранее, но не думал, что не сможет остановиться на достигнутом.

— Даже если так, — выдавил он наконец, — даже если однажды я упрусь в свой предел, это не значит, что я непременно пойду вымаливать подачки у твоего хозяина. Я найду иной путь. Или предпочту остаться там, где остановился, но свободным, чем подняться выше ценой собственной воли.

— Может быть, — паразит вновь стал вкрадчивым. — А может, и нет. Время покажет. Я никуда не тороплюсь. У нас впереди целая вечность. Могу подождать столько, сколько потребуется. Поэтому я всё равно тебе помогу сейчас.

Орк стиснул зубы так, что скрипнули клыки.

В этой фразе — «у нас впереди вечность» — крылась насмешка. Паразит прекрасно знал, что смертная плоть Золида, сколько бы силы ни влилось в неё, рано или поздно истлеет и рассыплется прахом, тогда как сама чёрная руна, пережившая уже не одного носителя, останется невредимой, чтобы найти себе нового хозяина и повторить всё сначала.

— Расскажи мне про зов, — прервал он затянувшуюся паузу, решив сменить направление разговора, пока собственные мысли не завели его в совсем уж мрачные дебри. — Ты сказал, что он поможет найти человека. Как именно?

— Терпение, — в голосе паразита послышалось нечто похожее на самодовольство. — Зов ведёт не напрямую к твоей цели, а к тем, кто уже давно ищет нечто похожее. К отступникам, что рассеяны по землям. К тем, кто бродит в одиночку и к тем, кто уже успел сколотить вокруг себя небольшую стаю низших тварей. Среди них найдутся те, кто поможет. Кто, что видел, что-то слышал. Ты же не собираешься в одиночку обойти весь мир? Тебе ведь нужен не сам человек, а лишь его секрет. А значит, ты можешь разделить это знание, предложив его платой за помощь.

Отступник медленно кивнул своим мыслям, невольно признавая логику в словах паразита. В одиночку прочесать даже бескрайние Ничейные земли в поисках одного-единственного человека — задача почти немыслимая. Но если объединить усилия с другими, себе подобными…

— Возможно, увидев силу других, ты и сам пожелаешь вести за собой орды Плети.

— Это невозможно. Отступники не могут командовать Плетью.

— Кто это сказал? — в голове паразита сквозила насмешка. — За прошедшие века ваши знания были утрачены и искажены. То, что вам известно сейчас — это лишь верхушка древа. Лишь немногие смертные видят ствол и никто не знает, как глубоко простираются его корни. Эти знания дарованы только слугам Его.

— И где искать других отступников? — спросил он наконец, поддавшись на уговоры чёрной руны.

— Следуй за зовом, — прошелестел голос в его голове, и Золид вдруг ощутил лёгкое, едва уловимое покалывание где-то в самой глубине черепа, будто невидимая нить натянулась, указывая направление. — Он приведёт тебя туда, куда нужно. Все направляются к ближайшей точке сбора местного Ковена.

— Ковена? — хмыкнул орк на созвучность названия с Ковенантом. — Впрочем, не отвечай. Сперва нужно найти выход из теневого мира.

— Разве ты не понял? Зов приведёт прямо в твой мир. Просто иди за ним.

Золид поднялся со скального выступа, чувствуя, как усталость в измученных мышцах отступает. Он бросил последний взгляд на распростёртую под ним бескрайнюю тьму теневого мира, на далёкие силуэты изломанных скал, тонущие в багровом полумраке, и мысленно поклялся себе, что бы ни ждало его впереди, какие бы союзы ни пришлось заключать с отступниками, он ни за что не преклонит колено перед Солр’Гином. Ни сейчас. Никогда в будущем.

И паразит впервые промолчал, ничего не ответив.

* * *

Созвездие Гидры выползло на потемневшее небо — россыпь тусклых, мерцающих звёзд, изогнутых в подобие извивающейся змеи. Я бы в жизни не отличил его от десятка других созвездий, но Зуг’Гал безошибочно указал на нужный участок неба пальцем, будто всю жизнь только тем и занимался, что изучал звёздные карты.

— Пора, нэк, — коротко бросил он, поднимаясь с поваленного ствола, и вокруг тут же зашевелился весь лагерь.

Команды десятников разнеслись над рощей одна за другой, будто эхо, перекатывающееся от дерева к дереву. Воины торопливо гасили последние костерки, забрасывая угли песком, запрягали лошадей, проверяли ремни и лямки. Никто не роптал и не медлил. Все прекрасно понимали, что чем дольше провозишься со сборами, тем меньше прохладных часов достанется на сам переход и тем дольше придётся провести в пеле солончака.

Колонна растянулась длинной лентой.

Мы шли распределёнными ранее парами Высших и сопровождавшими их десятками воинов. Остальные солдаты, не вошедшие в свиту рунников, были разделены на два отряда: авангард ушёл далеко вперёд, а арьергард во главе с мастер-десятником Иргом держался позади, прикрывая тылы и подгоняя тех, кто начинал отставать.

Судя по такой предосторожности, наш старик не шутил насчёт угрозы нападения местных тварей. Сейчас, шагая по бескрайней, залитой лунным светом соляной равнине, я невольно вглядывался в темноту по обе стороны от тропы оставленной бойцами авангарда, ожидая увидеть проблеск голодных глаз.

Но первая ночь прошла на удивление спокойно.

Дозорные лишь несколько раз замечали рыскающие на самой границе света факелов силуэты. Быстрые, приземистые тени, которые тут же растворялись во мраке, стоило кому-то из воинов повернуть голову в их сторону. Судя по всему, это были мелкие одиночки, привлечённые запахом и шумом, но так и не решившиеся напасть на плотную колонну из нескольких сотен вооружённых до зубов существ. Умный хищник знает разницу между лёгкой поживой и самоубийством.

Шли мы размеренно, без спешки, но и без долгих остановок. В какой-то момент я даже перестал обращать внимание хруст соляной корки под подошвой ботинок. Ночной воздух, ещё недавно казавшийся невыносимо горячим, теперь пробирал приятной, почти освежающей прохладой.

Арах шагал рядом со мной, то и дело поглядывая себе под ноги, будто опасался в любой момент провалиться сквозь корку прямо в вязкую подземную грязь.

— А знаешь, — задумчиво протянул он где-то в середине ночи, — меня снова радует, что я гоблин, а не человек.

— Это ещё почему? — я покосился на него.

— Да потому что вы, люди, вечно потеете, как загнанные лошади, — гоблин довольно хмыкнул. — А у нас кожа другая, потеем куда меньше. Так что пока ты тут изнываешь от жажды, я себя чувствую вполне сносно, нэк.

— Ну-ну, — я лишь покачал головой, не желая тратить силы на пустую болтовню.

По правде говоря, спорить не хотелось совершенно. Весь запал давно выветрился вместе с остатками вчерашнего похмелья, а впереди маячила ещё добрая половина ночи изнурительного марша. Луна медленно ползла по небу, заливая солончак призрачным светом, отчего бескрайняя белая равнина казалась то ли поверхностью какого-то мёртвого моря, то ли посыпанным снегом полем.

Красиво, но красота эта была холодной, отталкивающей и не располагающей к любованию.

За несколько часов до рассвета, когда небо на востоке начало едва заметно сереть, колонна наконец остановилась.

— Внимание! — голос мастер-десятника Ирга перекрыл усталое шарканье сотен ног. — Разбивать лагерь! Копать укрытия!

Я мысленно возликовал, предвкушая долгожданный отдых, но радость моя оказалась преждевременной. Вместо мягкой подстилки и спокойного сна нам в руки сунули грубо сколоченные лопаты, с истёртыми деревянными черенками и тоже велели копать.

— Копать? — я недоумённо уставился на протянутый мне инструмент. — Учитель, а разве…

— Копать, Менос, — отрезал старик, не дав мне договорить, и всучил такую же лопату Полуухому. — И советую поторопиться, пока солнце не взошло, нэк.

Глядя, как рьяно принялся закапываться Арах, а это лентяй, каких ещё поискать нужно, обычно норовивший увильнуть от любой физической работы, я понял, что отлынивать здесь не дело, и тоже взялся за лопату.

Если Полуухий что-то делает, да ещё и с таким усердием, значит это жизненно важно.

Земля под тонким соляным слоем оказалась на удивление плотной, будто спрессованной, и первые несколько минут работы дались мне куда тяжелее, чем я ожидал.

— Арах, зачем вообще основательно вкапываться, если мы всё равно скоро продолжим путь? — я утёр пот со лба тыльной стороной ладони, оставляя на коже грязный след.

Гоблин на мгновение прервался, воткнул лопату в землю и, тяжело дыша, оперся на черенок.

— Жара вчерашнего дня, помноженная на жуткое похмелье, покажется тебе сущей ерундой, нэк, по сравнению с тем, что будет твориться здесь, посреди солончака, когда взойдёт солнце, — произнёс он с видом заправского лектора, явно наслаждаясь редкой возможностью блеснуть передо мной знаниями. — Это тебе не рощица с тенистыми дубами. Тут ни кустика, ни деревца на многие лиги вокруг. Если не закопаться поглубже в землю, то никакой навес тебя не спасёт, и ты просто медленно спечёшься заживо прямо во сне, даже не проснувшись.

— Звучит… ободряюще, — я мрачно взглянул на свою наполовину вырытую яму.

— Зато честно, — Полуухий пожал плечами и вернулся к работе с удвоенным энтузиазмом.

Нам, по крайней мере, повезло в одном — не пришлось копать укрытие ещё и для лошадей. Этим неблагодарным трудом занялся наш десяток обычных бойцов под предводительством хмурого орка, что-то беззлобно ворчавшего себе под нос на родном наречии. Животных завели в вырытые ложбины, укрыли сверху плотной парусиной, оставив лишь узкие щели для воздуха, и обложили мокрыми тряпками, а сверху добавили ещё один слой навеса — единственная доступная роскошь, позволявшая скотине пережить дневное пекло без риска свариться заживо.

Я копал долго, стараясь не отставать от расторопного Араха, и остановился лишь тогда, когда вырыл нору в полный рост. Получилось достаточно глубоко, чтобы полностью скрыться под землёй, оставив над головой лишь узкий вход, который тут же следовало закрыть куском ткани и присыпать землёй по краям. Руки гудели от напряжения, ладони саднило, а поясница ныла так, будто по ней прошлись хорошей дубиной.

Но уже позже, забравшись внутрь своего наспех сооружённого укрытия и попытавшись устроиться поудобнее на голой, ещё хранящей прохладу земле, я понял, что даже этого оказалось недостаточно.

Духота внутри норы стояла невыносимая. Стоило солнцу подняться над горизонтом хотя бы на пядь, как воздух в тесном пространстве мгновенно превратился в нечто вязкое, почти осязаемое, будто я оказался запертым в глиняной печи. Я ворочался с боку на бок, безуспешно пытаясь найти хоть сколько-нибудь сносное положение, обливался потом, который тут же впитывался в и без того пропитанную грязью одежду, и в какой-то момент с раздражением подумал, что предпочёл бы сейчас находиться где угодно, только не здесь.

А старик ещё как назло отобрал всю воду, заставив сгрузить ценнейшие запасы к нему. Нам же оставили лишь полупустые бурдюки — ровно столько, чтобы, по его собственным словам, не помереть от жажды, а остальное перетерпите. Поначалу подобная скупость показалась мне откровенной жестокостью, почти издевательством.

Но чем дольше я лежал в своей душной норе и размышлял, тем яснее понимал, что старик, как обычно, оказался прав. Дай мне волю, и я, наверное, выхлебал бы всю дневную порцию воды ещё до полудня, лишь бы хоть на миг заглушить сжигающую изнутри жажду, а потом горько пожалел бы о собственной несдержанности. Учитель же со своей порядком осточертевшей прагматичностью заранее позаботился о том, чтобы подобная глупость даже не представлялась возможной.

Уснуть, впрочем, всё равно не получалось. Ни от усталости, ни от изнеможения. Тело гудело, разум был вымотан бессонным маршем, но сон всё равно упорно не шёл. В конце концов, пришлось, стиснув зубы от досады, выбраться наружу, благо, солнце ещё не успело подняться слишком высоко, и просить у наставника сонное снадобье.

Зуг’Гал, разумеется, не упустил случая как следует поворчать.

— Поход ещё толком не начался, а мне уже приходится тратить драгоценные запасы, нэк, — проскрипел он, копаясь в своей сумке с зельями.

Но, невзирая на брюзжание, он извлёк из бокового отделения небольшую тёмную пилюлю, приготовленную, по его словам, из высушенных листьев водяного ягодника, и без лишних церемоний сунул её мне в ладонь.

— Свободен, — предупредил он строго. — И не смей меня больше будить.

Снадобье, как и всегда, оказалось невероятно горьким. Но уже спустя несколько минут после того, как я вновь забрался в свою тесную нору и растянулся на земле, веки начали неумолимо тяжелеть, а духота, ещё недавно казавшаяся невыносимой, отступила куда-то на самый край сознания. Последнее, что я запомнил перед тем, как окончательно провалиться в сон — приглушённое, едва слышное ворчание Араха, подобно мне безуспешно пытавшегося устроиться поудобнее в собственном укрытии.

Проснулся я вовсе не от шума ожившего лагеря, а от того, что всё тело затекло. Левую руку отлежал напрочь, так что вначале даже не почувствовал, как пошевелил онемевшими пальцами, а в нос ударил сильнейший смрад собственного пота, смешанный с запахом сырой земли. Из-за этой вони казалось, будто в моей тесной норе вместе со мной, сбившись в плотным кублом, переночевал ещё с десяток грязных, немытых животных.

Выбравшись наружу, сыпя проклятиями в адрес всех богов, каких только мог припомнить, я с наслаждением потянулся, разминая спину.

Солёный песок скрипел на зубах. Хорошо, хоть жара схлынула. Судя по всему солнце село уже не меньше пары часов назад. Поэтому вокруг уже виднелись десятки костров на которых кипели котелки с кашами.

Арах выбрался из своей норы чуть позже меня, и вид у него был такой, будто гоблина всю ночь варили в собственном соку. Морда его, обычно землисто-зелёная, теперь приобрела нездоровый бурый оттенок, кожа лоснилась от испарины, а сам он двигался медленно, как улитка.

— Как ты вообще пережил этот день, нэк? — прохрипел он вместо приветствия, жадно припадая к скудному бурдюку с водой. — Ты же всего лишь человек.

— Может, поэтому и выдержал, — я пожал плечами, тоже делая глоток тёплой воды.

— Логика хромает, но и бездна с ней, — фыркнул Полуухий, но спорить дальше не стал, слишком уж измотанный, чтобы тратить силы даже на любимую словесную перепалку.

— Знаешь, о чём я сейчас думаю? — я лениво повернул голову к товарищу.

— О чём же?

— Наверняка, о том, кто из вас бездарей будет готовить пищу, — словно истинный демон над нами возник шаман, сверкая глазами.

Я хотел было предложить вновь обойтись вяленым мясом и лепёшками, но в животе заурчало и сразу передумал, осознав, что уж слишком изнурительный переход и не менее изнурительный отдых, чтобы питаться только всухомятку.

— Воду только экономьте. Кашу погуще делайте, — велел старик и указал пальцем в небо. — Давайте шевелитесь, гидра скоро вновь велит выдвигаться.

Вода в котелке только-только начала закипать, когда к нам подошёл Эрвин. По его виду сразу стало понятно — что-то стряслось. Что-то плохое.

— Говори уже, — потребовал старик.

Гоблин коротко кивнул:

— Дозорные обнаружили следы Червя.

— Как далеко?

— Примерно в четверти лиги, нэк. И следы…

— Повсюду вокруг нас, хех, — вздохнул старик. — Значит особь взрослая и уже начала свою охоту.

— Что за червь? — шепнул я Араху и, только обернувшись, заметил как тот побледнел.