То, чего не сумел добиться бесконечный в своем терпении Тихий океан, сделало строгое, скромное почтовое отделение Сан-Антонио: Марио Хименес не просто вставал на рассвете, посвистывая и шмыгая выдающимся носом, но и с такой ответственностью подходил к своим обязанностям, что старый служащий Косме доверил ему ключ от конторы – на случай, если ему когда-нибудь все же захочется воплотить в жизнь один заветный подвиг: проспать все утро до самой сиесты, затем – проспать всю сиесту до самой ночи и, наконец, проспать всю ночь таким крепким, глубоким сном, чтобы на следующее утро впервые испытать желание работать – такое, какое исходило от Марио и какое для него, Косме, оставалось непостижимым.

С первой зарплаты, выплаченной с обыкновенной для Чили задержкой в полтора месяца, почтальон Марио Хименес приобрел следующие блага: бутылку вина Cousiño Macul длительной выдержки – для отца; билет в кино, где он получил удовольствие от «Вестсайдской истории» и Натали Вуд в частности; немецкий металлический гребень на рынке в Сан-Антонио у одного уличного торговца, возглашавшего: «Германия проиграла в войне, но не в качестве. Гребни из нержавеющей стали Solingen!»; и сборник «Оды изначальным вещам» его клиента и соседа Пабло Неруды, издательства Losada.

Он замыслил улучить момент, когда поэт будет в хорошем расположении духа, и, подсунув ему вместе с корреспонденцией книгу, добыть у него автограф, коим мог бы хвастать перед предполагаемыми красавицами, которых он обязательно встретит в Сан-Антонио – или Сантьяго, куда непременно поедет со второй зарплаты. Несколько раз он едва не претворил задуманное в жизнь, однако его неизменно сбивала с толку леность Неруды, с какой тот получал свою почту, проворство, с каким давал ему чаевые (порой, мягко говоря, приемлемые), и лицо, выражавшее глубокую погруженность в самого себя. В течение нескольких месяцев Марио никак не мог избавиться от чувства, что каждым звонком в дверь он лишал поэта вдохновения, из которого вот-вот бы родилось блестящее стихотворение. Неруда брал связку писем, протягивал почтальону несколько монет и провожал его неторопливым взглядом, так же неторопливо улыбаясь. Марио Хименес всегда носил с собой сборник «Од изначальным вещам», надеясь когда-нибудь набраться духа. Он повсюду возил его, и так часто крутил в руках, и так часто клал на колени в свете фонаря на площади, чтобы в глазах не обращавших на него внимания девушек казаться интеллектуалом, что наконец прочел. Заручившись таким фактом биографии, он решил, что заслуживает толики внимания поэта, и одним солнечным зимним утром вместе с корреспонденцией вручил ему книгу со словами, столько раз отрепетированными перед витринами:

– Черкните что-нибудь на память, маэстро.

Удовлетворить такую просьбу было для Неруды делом обыкновенным, и, исполнив свой незатейливый долг, он со свойственной ему ледяной вежливостью с почтальоном распрощался. Изучив автограф, Марио решил, что от простого «С уважением, Пабло Неруда» анонимность его менее анонимной не стала. Тогда он задумал завязать с поэтом своего рода дружбу, чтобы в будущем удостоиться персонального посвящения, написанного зеленой пастой и содержащего хотя бы его имя с фамилией – Марио Хименес. Однако предпочел бы он что-то вроде «Моему дорогому другу Марио Хименесу. Пабло Неруда». Своим намерением он поделился с телеграфистом Косме, который сперва напомнил, что Почта Чили запрещает почтальонам приставать к клиентам с просьбами, выходящими за профессиональные рамки, а потом пояснил, что книга дважды посвящена быть не может. Иными словами, неблагородно это, предложить поэту – каким бы убежденным коммунистом он ни был – перечеркнуть собственные же слова, заменив их другими.

Замечание показалось Марио Хименесу справедливым, и, получив в казенном конверте свою вторую зарплату, он приобрел – что представлялось ему очень логичным – «Новые оды изначальным вещам» издательства Losada. Какая-то непонятная тоска побудила его отказаться от желанной поездки в Сантьяго, а потом еще и испуг, когда ловкий книготорговец сказал ему: «В следующем месяце приходите за «Третьей книгой од»».

Однако эти тома подписи Неруды так и не дождались. Очередным солнечным зимним утром, ничем не отличавшемся от многих других, в детали которых мы также не вдавались, Марио Хименес предал автограф забвению. Автограф – но не поэзию.