В июне 1969-го к смене деятельности Марио Хименеса подтолкнуло два мотива – столь же своевременных, сколь ничем не примечательных. Во-первых, его нелюбовь к рыбацкому делу, заставлявшему его подниматься с постели еще до рассвета почти всякий раз, когда он грезил о дерзновенных амурных делах, где в главных ролях выступали жгучие героини – как те, каких он видел на экране кинотеатра в Сан-Антонио. Этот талант к фантазии, вкупе со склонностью к простудам – настоящим либо же вымышленным, – коими он оправдывался через день, увиливая от снаряжения отцовской лодки, позволял ему тешиться под толстыми одеялами из овечьей шерсти и доводить до совершенства свои онейрические идиллии, пока проголодавшийся, насквозь промокший рыбак Хосе Хименес не возвращался из открытого моря, и тогда он, стремясь загладить вину, готовил обед из хрустящего хлеба, бодрящего салата из помидоров с луком, сдобренного петрушкой и кинзой, и дозы аспирина – для пущей драмы, когда родительский сарказм пробивал его до мозга костей.

– Шел бы ты работать. – Такие слова, суровые и сухие, добавлял папаша к полному укоризны взгляду, который, бывало, пронзал Марио в течение десяти минут и никогда не длился меньше пяти.

– Да, отец, – отвечал ему Марио, вытирая нос рукавом свитера.

Если этот мотив был непримечательным, то своевременность заключалась в радовавшем глаз Марио велосипеде Legnano, при помощи которого он каждый день обменивал крошечный горизонт над рыбацкой бухтой на тоже, вообще-то, мелкий порт Сан-Антонио, что в сравнении с его поселком, однако, казался пышным и величественным. Одно лишь любование киноафишами, с которых на него глядели дамы с будоражащими устами и дюжие типы с крепкими гаванскими сигарами, зажатыми меж безупречных зубов, погружало его в транс, и выходил он из транса только после двухчасовой ленты, чтобы затем, отчаянно крутя педали – порой даже под морским дождем, позже вызывавшим сильнейшую простуду, – вернуться в обыденность. Щедрости отца не хватало на удовлетворение его вожделений, а потому несколько раз в неделю стесненному обстоятельствами Марио Хименесу приходилось довольствоваться походами в магазины старых журналов, где он прикладывал руку к фотографиям любимых актрис.

В один из подобных дней, заполненных безутешным скитанием, он обнаружил на окошке почтового отделения объявление, которое, хотя и было написано от руки на скромном листе бумаги, вырванном из тетради по математике – а знаниями в этом предмете он в начальной школе не блистал, – не оставило его равнодушным.

Галстука Марио Хименес не надевал отроду, однако, прежде чем войти, он поправил воротник рубашки так, словно был при параде, и попытался – не совсем безуспешно – двумя взмахами гребня уложить шевелюру, вдохновленную фотографиями Beatles.

– Я по объявлению, – с улыбкой Берта Ланкастера возвестил он служащего.

– Велосипед есть? – без особого участия уточнил тот.

Душа его и губы произнесли в унисон:

– Есть.

– Хорошо, – ответил служащий, протирая очки, – почтальон требуется в Исла-Негра.

– Вот так совпадение, – удивился Марио. – Я живу рядом, в соседнем поселке.

– Хорошо. Плохо только, что получатель там всего один.

– Один? Больше никого?

– Так-то. Тут все неграмотные. Даже по счетам уплатить не умеют.

– Кто же получатель?

– Пабло Неруда.

Марио Хименес сглотнул едва ли не литр выделившейся слюны.

– Это же замечательно.

– Замечательно? На его имя каждый день приходят килограммы почты. Везти такую сумку на горбу все равно что взвалить на плечи слона. Предыдущий почтальон ушел на пенсию горбатый, как верблюд.

– Но мне всего восемнадцать.

– Здоровьем крепок?

– Я? Да я железный: сроду ни разу не простудился!

Сдвинув очки на переносицу, служащий посмотрел на него поверх оправы.

– Зарплата – дрянь. Почтальоны на других участках перебиваются чаевыми. Но с одним получателем тебе только и хватит, что на кино раз в неделю.

– Я согласен.

– Договорились. Косме.

– Косме.

– Для тебя – дон Косме.

– Хорошо, дон Косме.

– Я буду твоим начальником.

– Хорошо, начальник.

Дон Косме поднял синюю ручку, подышал на нее, чтобы разогреть чернила, и, не глядя на него, спросил:

– Имя?

– Марио Хименес, – торжественно произнес Марио Хименес.

И, едва промолвив эти жизненно важные слова, подошел к окошку, отклеил объявление и спрятал его как можно дальше – в задний карман брюк.