Выросший среди рыбаков, юный Марио Хименес даже не подозревал, что тем утром среди писем окажется крючок, на который Неруда наконец клюнет. Едва он передал ему связку, как тот тут же выудил конверт и вскрыл прямо у него на глазах. Подобный беспрецедентный поступок, не свойственный спокойствию и благоразумию поэта, подвигнул Марио устроить ему допрос и, что уж там, положил начало дружбе.

– Почему вы вскрыли это письмо первым?

– Потому что оно из Швеции.

– А что там, в этой Швеции? Ну, кроме шведок.

Веки Пабло Неруды, даром что всегда оставались неподвижными, шевельнулись.

– Нобелевская премия по литературе, друг мой.

– И что, вам ее дадут?

– Если бы дали, то я бы не отказался.

– И сколько там?

Дошедший к тому времени до сути письма поэт сказал без хвастовства:

– Сто пятьдесят тысяч двести пятьдесят долларов.

«И пятьдесят центов», – пошутил про себя Марио, однако сумел подавить присущую ему неисправимую дерзость и в уже более учтивой манере спросил:

– И?

– Что?

– Вам дадут Нобелевскую премию?

– Может быть; правда, у других лауреатов этого года шансы куда выше.

– Почему?

– Потому что они написали великие произведения.

– А остальные письма?

– Прочитаю их позже.

– Эх.

Предчувствуя окончание разговора, Марио погрузился в отсутствующее состояние, подобное тому, что было свойственно его единственному и неповторимому клиенту, однако настолько многозначительное, что поэт не мог не спросить:

– О чем ты задумался?

– О других письмах. Про что они – про любовь?

Обладавший крепким телосложением поэт закашлялся.

– Молодой человек, я женат! Услышь тебя Матильде!..

– Простите, дон Пабло.

Неруда пошарил в кармане и достал купюру «приемлемой» стоимости. Марио поблагодарил поэта с огорчением – не столько из-за суммы, сколько из-за неминуемого прощания. Парализовавшая его печаль встревожила уже намеревавшегося закрыть калитку Неруду, а потому он не мог не поинтересоваться причиной столь выраженной апатии.

– Что с тобой?

– Простите, дон Пабло?

– Ты встал как вкопанный.

Марио повернул голову и снизу вверх посмотрел поэту в глаза:

– Пригвожденный, как копье?

– Неподвижный, как шахматная ладья.

– Спокойней фарфоровой кошки?

Неруда отпустил ручку калитки и потер подбородок.

– Марио Хименес, у меня есть книги получше «Од изначальным вещам». Тебе не пристало подвергать меня всякого рода сравнениям и метафорам.

– Простите, дон Пабло?

– Метафорам, молодой человек!

– Что это?

Неруда положил руку Марио на плечо.

– В общих чертах, не вдаваясь в подробности, это способ сказать одно через сравнение с другим.

– Приведите пример.

Взглянув на часы, Неруда вздохнул.

– Допустим, когда говорят, что небо плачет, что имеют в виду?

– Легко! Что идет дождь.

– Это и есть метафора.

– Почему же такие простые вещи так сложно называются?

– Потому что, нравится тебе или нет, названия вещей не связаны с их простотой. По-твоему выходит, что крошечное летающее создание не может называться таким длинным словом, как «бабочка». Вообрази: в слове «бегемот» столько же букв, сколько и в «бабочке», вот только он куда крупнее и не летает, – устало закончил Неруда. Собрав остатки сил, он указал Марио в сторону поселка. Однако тот имел смелость добавить:

– Фу ты черт, как хочется быть поэтом!

– Друг мой, в Чили – каждый второй поэт! А вот быть почтальоном куда оригинальней. Хотя бы много ходишь и не толстеешь. Все поэты в Чили пузатые.

Неруда вновь взялся за ручку калитки, намереваясь войти, но тут провожавший взглядом невидимую птицу Марио вдруг произнес:

– Будь я поэтом, то смог бы сказать все, что хочу.

– Что же ты хочешь сказать?

– В том-то и дело. Поскольку я не поэт, то и сказать не могу.

Неруда нахмурился так, что брови его сошлись на переносице.

– Марио?

– Да, дон Пабло?

– Сейчас мы попрощаемся, и я затворю калитку.

– Да, дон Пабло.

– До завтра.

– До завтра.

Задержав взгляд на связке писем, Неруда приоткрыл калитку. Марио всматривался в облака, скрестив руки. Тогда Неруда подошел к нему и коснулся плеча. Марио взглянул на него, но положения не переменил.

– Как я и подозревал, никуда ты не ушел; потому и открыл.

– Я так, просто задумался.

Неруда взял Марио под руку и решительно повел его к фонарю, под которым стоял велосипед.

– А чтобы думать, ты садишься? Если хочешь стать поэтом, начни думать на ходу. Или ты, как Джон Уэйн, который на ходу жвачку жевать не мог? Возвращайся домой вдоль берега и по пути, созерцая движения волн, сочиняй метафоры.

– Приведите пример!

– Послушай: «Открывается с острова море. И сколько же моря! В любое мгновенье оно из себя самого выливается. Говорит “Да” и “Нет”, “Нет, нет, нет!” “Да!” – говорит синевой, пеной и бегом волны. И тут же бросает: “Нет, нет!” Не под силу ему оставаться спокойным. “Море – имя мое”, – повторяет оно, ударяя по камню, и не может его убедить. Тогда семью языками зелеными семи зеленых собак, семи ягуаров зеленых, семи зеленых морей океан пробегает по камню, целует его, увлажняет и бьет себя в грудь, имя свое повторяя»[3].

И, довольный, замолчал.

– Что скажешь?

– Странно.

– «Странно». Какой ты, оказывается, строгий критик!

– Нет, дон Пабло. Странно – это не про стихотворение. Странно – это про меня, про то, как я чувствовал себя, когда вы его читали.

– Теперь попробуй объясниться, дорогой Марио, ибо я не могу провести целое утро за нашей увлекательной беседой.

– Как бы вам сказать… Когда вы читали стихотворение, слова будто бы ходили из стороны в сторону.

– Прямо как море!

– Точно, они волновались, как море.

– Это называется ритм.

– А чувствовал я себя странно, потому как от такого волнения меня укачало.

– Укачало?

– Да, укачало! Меня вздымало, словно корабль на ваших словах.

Веки поэта медленно разомкнулись.

– «Вздымало, словно корабль на словах».

– Именно!

– Знаешь ли ты, Марио, что ты только что сделал?

– Что?

– Сочинил метафору.

– Это не в счет, она сама собой получилась, случайно.

– Неслучайных образов не бывает, друг мой.

Марио прижал руку к сердцу, желая замедлить его бешеный трепет, поднимавшийся до самого горла и так и порывавшийся заполнить собой все пространство. Затем остановился, вытянул палец перед носом своего почтенного клиента и сказал:

– Думаете, что все вокруг – буквально все – ветер, моря, деревья, горы, огонь, животные, дома, пустыни, дожди…

– … теперь можешь сказать «этцетера».

– … и все этцетеры! Думаете, что все вокруг – это метафора чего-то?

Неруда открыл было рот, и его крепкий подбородок, казалось, задвигался отдельно от лица.

– Я только что ляпнул глупость, да, дон Пабло?

– Нет, друг мой, вовсе нет.

– Просто вы в лице изменились.

– Нет-нет, я задумался, только и всего.

Будто бы развеяв резким движением руки невидимый дым, он подтянул спадающие брюки, ткнул указательным пальцем Марио в грудь и произнес:

– Послушай, Марио, давай договоримся так. Сейчас я пойду на кухню, приготовлю себе душеспасительный омлет, за которым поразмыслю над твоим вопросом, и завтра отвечу на него.

– Правда, дон Пабло?

– Правда, молодой человек, правда. До завтра.

Подойдя к калитке, он остановился, прислонился к раме и медленно скрестил руки.

– Почему вы не заходите? – крикнул ему Марио.

– Ну уж нет. На этот раз я дождусь, когда ты уедешь.

Марио отвел велосипед от фонаря, весело ударил в звонок и с широкой улыбкой, достигшей поэта и охватившей окрестность, произнес:

– До свидания, дон Пабло.

– До свидания, друг мой.