С маниакальной увлеченностью филателиста он записал шум океана.

Свел свою жизнь и – к негодованию доньи Росы – работу к движениям волн, к приливам и отливам, к всплескам воды, вздымаемой ветром.

Привязал к Sony шнур и опустил его в расщелины в скалах, где потирали клешнями крабы и водоросли обвивали камни.

На лодке дона Хосе он отошел от берега и, обернув магнитофон пленкой, добился едва ли не стереофонического звучания трехметровых волн, что обрушивались на берег.

В штиль ему посчастливилось записать охоту чайки, как та вертикально устремилась за сардиной и затем полетела над самой водой, надежно удерживая клювом жертву в предсмертных конвульсиях.

А однажды вдоль всего берега целая стая пеликанов – птиц пытливых и непокорных – забила крыльями, будто заранее предчувствуя косяк сардин, что днем позже окажутся выброшены на пляж. Рыбацкие дети собирали рыбу, опуская в воду игрушечные ведерки, которыми строили песчаные замки. Той ночью на углях самодельных мангалов запекалось столько сардин, что перепало даже котам, которые, наевшись досыта, блаженно подремывали в свете полной луны, а в десять вечера донья Роса увидела приближавшийся к закусочной батальон рыбаков, измученных жаждой хуже, чем легионеры под палящим солнцем Сахары.

Потратив три часа на разливание вина из бутылей, вдова Гонсалес в отсутствие Марио, который и вправду старался записать для Неруды движение звезд, довершила образ с легионерами, обратившись к дону Хосе Хименесу так: «Вы сегодня высохшие, что верблюжий помет».

Пока японский чудо-аппарат записывал нежащихся на солнце сладострастных пчел, уткнувшихся хоботками в корзинки прибрежных маргариток, пока бродячие псы лаяли на метеориты, создававшие над Тихим океаном атмосферу Нового года, пока на террасе Неруды звенели колокола, колебавшиеся от ударов Марио или шквалов ветра, пока стон сирены на маяке то усиливался, то вновь угасал, нагоняя печаль корабля-призрака в тумане открытого океана, пока Марио прислушивался к крошечному сердцу в утробе Беатрис Гонсалес и документировал его биение на магнитофоне, «противоречия социального-политического процесса», как выразился товарищ Родригес, лихорадочно наматывая на палец волосы у себя на груди, стали сказываться и на жизни скромного поселка.

Поначалу исчезла говядина, придававшая сытности похлебкам. Вдове Гонсалес пришлось придумывать суп из собранных на соседних участках овощей, которые, плавая среди костей, отдавали тоской по мясу. Спустя неделю подобного стратегического рациона отдыхавшие объявили о создании комитета и на бурном заседании с участием доньи Росы подняли вопрос: хотя они и глубоко убеждены, что продовольственный дефицит и черный рынок вызваны заговором реакции, нацеленной свергнуть Альенде, но все же называть эту водянистую овощную похлебку креольской касуэлой[14] – это уж слишком. Разве что, добавил председатель комитета, они бы согласились на минестроне; но в таком случае донье Росе, вдове Гонсалес, следовало бы по меньшей мере пересмотреть цены на меню. Та же должного внимания на эти сбивавшие с толку доводы не обратила. Ссылаясь на энтузиазм, с которым пролетариат голосовал за Альенде, она выкрутилась из положения, связанного с нехваткой продовольствия, поговоркой, порожденной ее тонким умом: «Каждой свинье свое корыто».

Не меняя курса, вдова Гонсалес повторяла лозунг левых, которые беспечно ликовали: «Вперед без компромиссов!», и продолжила продавать травяные настои за чай, бульон из яичного желтка – за консоме, минестроне – за касуэлу. Список отсутствовавших товаров пополнили масло, сахар, рис, стиральный порошок и даже виноградный самогон, которым неприхотливые отдыхавшие скрашивали свои летние ночи.

На образовавшуюся в поселке благодатную почву прибыл в своем гремящем фургоне депутат Лаббе и созвал местных жителей на собрание. С напомаженными, как у Карлоса Гарделя[15], волосами и улыбкой генерала Перона[16] он нашел некоторое понимание у жен рыбаков и туристов, когда обвинил текущее правительство в несостоятельности, приостановке производства и самом крупном за всю историю человечества товарном дефиците: несчастные советские жители во время войны и то не испытывали такого голода, как героический народ Чили; эфиопские рахитики по сравнению с нашими изголодавшимися детьми казались дюжими богатырями; был всего один способ спасти Чили от кровавых, цепких клешней марксизма: устроить протесты, начав колотить в кастрюли с таким грохотом, чтобы «тиран» – как назвал Альенде депутат Лаббе – оглох, но, как ни странно, прислушался наконец к требованиям народа и подал в отставку. Тогда к власти придет Фрей[17], или Алессандри, или любой другой демократ, которого они выберут, и в нашу страну вновь вернется свобода, демократия, мясо, птица и цветное телевидение.

Пламенная речь депутата Лаббе вызвала среди женщин редкие аплодисменты, однако сытый по горло его россказнями товарищ Родригес, отставив в сторону свой минестроне, увенчал ее фразой:

– Вот сукин сын!

Вооруженный пролетарскими легкими товарищ Родригес, не прибегая к помощи рупора, подкрепил свой комплимент кое-какими сведениями, которые «сеньоритам» следовало бы знать, если они не хотят быть обманутыми этими шарлатанами в галстуках и костюмах, что саботируют производство, что держат продукты у себя на складах, искусственным образом создавая товарный дефицит, что продались империалистам и плетут заговоры по свержению избранного народом правительства. Когда аплодисменты женщин раздались в ответ и на эти слова, он решительно подтянул штаны и с вызовом посмотрел на Лаббе; тот, обученный анализу объективных условий, в свою очередь лишь холодно улыбнулся и восхвалил остатки демократии в Чили, благодаря которым еще были возможны дебаты столь высокого уровня.

Вскоре противоречия процесса, как выражались социологи с экранов телевизоров, обрушились на жизнь поселка во всей своей беспощадной красе. Рыбаки, получившие благодаря займам от социалистического государства лучшее оснащение и, вероятно, воодушевленные популярной песней группы Quilapayún с изысканной строкой «Не говори, Марипуза, что нет мерлузы, ведь мерлузу я люблю», с помощью которой экономисты и публицисты поощряли потребление местной рыбы, призванное обеспечить приток иностранной валюты для покупки мяса, повысили производство, и каждый день в столицу из Сан-Антонио уходил забитый до отказа рефрижератор.

Когда одним октябрьским четвергом спасительная машина не приехала и выловленная рыба стала чахнуть под лучами жаркого весеннего солнца, рыбаки поняли, что их бедный мирный поселок не останется в стороне от свалившихся на страну злоключений, которые прежде доходили до них лишь по радио или телевизору доньи Росы. Вечером того же дня на экранах появился депутат Лаббе в качестве члена профсоюза транспортников и объявил о начале бессрочной забастовки, преследовавшей две цели: добиться от президента специальных цен на закупку запчастей и заодно – его отставки.

Двумя днями позже рыбу, пропитавшую своим зловонием некогда чистый воздух бухты и притянувшую тучи мух и крыс, выбросили назад, в океан. Через две недели, в течение которых добровольцы со всей страны – правда, скорее патриотично, нежели результативно – пытались компенсировать разрушительные последствия забастовки, та завершилась, разгневав народ и лишив страну продовольствия. Машина вернулась – но не радость: лица рабочих так и остались суровыми.