Дантон, Робеспьер, Шарль де Голль, Жан-Поль Бельмондо, Шарль Азнавур, Брижит Бардо, Сильви Вартан, Адамо – всех их Марио Хименес беспощадно вырезал из иллюстрированных журналов и учебников по истории Франции. Эти вырезки, а также подаренный ему единственным в Сан-Антонио управлением туризма огромный плакат с изображением Парижа, на котором самолет авиакомпании Air France касался вершины Эйфелевой башни, придавали стенам его комнаты особый дух космополитизма. Однако его неукротимая франкофилия разбавлялась некоторыми предметами местной культуры: вымпел Конфедерации рабочих и крестьян Ранкиль[18]; образ Богоматери Кармельской, за который когтями и зубами сражалась Беатрис, защищая от угрозы изгнания в кладовую; изображение забивающего головой победный мяч Карлоса «Танка» Кампоса тех времен, когда футбольная команда Чилийского университета носила гордое звание «Синий балет»; Сальвадор Альенде на фоне чилийского президентского триколора; и лист календаря издательства Lord Cochrane, увековечивший первую – и с тех пор не заканчивавшуюся – ночь любви с Беатрис Гонсалес.
В этой приятной обстановке после долгих месяцев усердной работы Марио записал, следя за колебаниями чувствительных звуковых волн на Sony, следующий текст, приведенный ниже точно таким, каким двумя неделями позже услышал его в Париже Пабло Неруда:
«Раз, два, три. Ага, стрелка задвигалась. (Кашель). Дорогой дон Пабло, большое вам спасибо за подарок и за письмо, хотя для нашего счастья хватило бы и письма. Но этот аппарат – вещь замечательная и любопытная; я стараюсь сочинять стихи, наговаривая их прямо сюда, а не записывая в тетрадь. Правда, до сих пор – ничего стоящего. Я запоздал с исполнением вашего поручения, потому что в Исла-Негра теперь горячая пора. Здесь разбили летний лагерь для рабочих, и я тружусь на кухне в закусочной. Раз в неделю я езжу на велосипеде в Сан-Антонио за письмами для курортников. У нас все хорошо, не жалуемся. Еще есть одна новость, о которой вы узнаете чуть позже. Наверняка вы уже заинтригованы. Продолжайте слушать, не перематывая пленку. Меня так и подмывает поскорее вам рассказать, а потому много вашего драгоценного времени не отниму. Я лишь хочу сказать, как удивительна жизнь. Вот вы жалуетесь, что в Париже снега по уши, а я ни разу в жизни не видал ни единой снежинки. Ну, разве что в кино. Как бы мне хотелось быть сейчас с вами, в Париже, купаться в снегу. Барахтаться в нем, как мышь в муке. Странно, что здесь на Рождество снега не бывает. Наверняка это дело рук американских империалистов! В любом случае, в знак благодарности за ваше чудесное письмо и подарок я посвящаю вам стихотворение, которое написал для вас, вдохновившись вашими «Одами». Называется оно – короче названия я не придумал – «Ода падающему на Неруду снегу в Париже». (Пауза. Кашель).
Мягкий спутник, легкая поступь,
нескончаемое молоко небес,
безупречный фартук школьной формы,
простыня немых путников,
что меняют гостиницы
с мятым портретом в кармане.
Ты – легкая, многоликая дева,
тысячи крыл голубей,
платок, что твердит «до свидания»
чему-то, что мне неведомо.
Прошу тебя, моя бескровная кукла,
будь нежна с Нерудой в Париже,
наряди его в белый
костюм адмирала
и верни его на своем невесомом фрегате
в порт, где так по нему скучают.
(Пауза). Что ж, это все стихотворение, дальше следуют звуки, о которых вы просили.
Первое – ветер на звоннице Исла-Негра. (Около минуты звучат колокола на звоннице Исла-Негра).
Второе – я звоню в большой колокол на звоннице Исла-Негра. (Раздаются семь ударов в колокол).
Третье – волны на каменистом пляже Исла-Негра. (Звучат сильные удары волн о риф, записанные, вероятно, во время шторма).
Четвертое – крики чаек. (На протяжении двух минут слушатель имеет возможность следить за любопытным стереофоническим эффектом: тот, кто сделал эту запись, вероятно, подкрался к сбившимся в кучу чайкам и спугнул их, так что слышны не только их крики, но и множественные, безупречные в своей гармонии хлопки крыльев. В середине, на сорок пятой секунде записи, раздается голос Марио Хименеса: «Ну же, гогочите, чтоб вас!»)
Пятое – пчелиный улей. (Почти три минуты угрожающего жужжания на переднем плане; на фоне – лай собак и пение трудноразличимых по голосу птиц).
Шестое – отлив. (Апогей записи; микрофон будто летит за набегающими на песок волнами, пока те наконец не сливаются в единое целое с новым прибоем. Тогда, возможно, Марио Хименес преследует отступающий океан и заходит в воду, добиваясь совершенной гармонии).
И седьмое (фраза произносится полным драматизма голосом, за ней следует пауза): Дон Пабло Нефтали Хименес Гонсалес. (Далее на протяжении десяти минут раздается пронзительный плач новорожденного).