Некоторое время спустя дон Косме пожаловал в приходскую церковь, поделился с венчавшим пару священником своим планом, и, перебрав в кладовой реквизит, оставшийся после прошедшей в Сан-Антонио инсценировки крестного пути, поставленной Анибалом Короной-старшим (чей талантливый, придерживавшийся социалистических взглядов сын унаследовал от отца прозвище «Корона без трона»), они отыскали крылья из гусиных, утиных, куриных и прочих перьев, которые, если потянуть за веревку, расправлялись, точно на ангеле. С ювелирным терпением священник соорудил на спине дона Косме незамысловатую конструкцию, нацепил на него зеленый пластиковый козырек, похожий на те, что носили гангстеры в игорных притонах, и полиролем отчистил до блеска красовавшуюся на животе золотую цепь от часов.

В полдень дон Косме направился в сторону закусочной; отдыхавшие на берегу океана туристы лишились дара речи при виде шедшего по раскаленному песку ангела, самого тучного и самого старого из известных агиографии. Марио, Беатрис и Роса, занятые расчетами нового меню, призванного преодолеть трудности только начинавшегося товарного дефицита, подумали, что перед ними мираж. Когда же дон Косме крикнул издалека: «Почта Марио Хименесу от Пабло Неруды!», показывая в одной руке заштампованную, как чилийский паспорт, и увитую тесьмой, словно новогодняя елка гирляндами, посылку, а в другой – аккуратное письмо, тот не побежал – полетел над песком и выхватил у него и то и другое. Взволнованный, он положил их на стол и принялся изучать, точно два необычных иероглифа. Будто оправившись ото сна, вдова Гонсалес тоном английской королевы осведомилась с некоторым упреком:

– Что, дон Косме, ветер попутный?

– Ветер-то попутный, да только встречных птиц тучи.

Стиснув руками виски, Марио переводил взгляд с письма на посылку, а с посылки на письмо.

– Что вскрыть сначала? – размышлял он.

– Лучше посылку, – посоветовала донья Роса. – В письме одни слова.

– Нет, сеньора, лучше письмо.

– Посылку, – возразила та, уже потянувшись за ней.

Дон Косме взмахнул крылом и многозначительно поднял палец перед самым ее носом:

– Не будьте такой материалисткой, донья Роса.

Вдова Гонсалес облокотилась на спинку стула.

– Раз уж вы такой культурный, объясните-ка нам, кто такой материалист.

– Это тот, кто между розой и курицей неизменно выберет курицу, – пробормотал дон Косме.

Тогда Марио поднялся, откашлялся и произнес:

– Дамы и господа, я выбираю письмо.

Мысленно включив конверт со своим именем, размашисто написанным фирменной зеленой пастой поэта, в личную коллекцию трофеев, что украшала стену в спальне, Марио вскрыл его с муравьиным усердием и аккуратностью. Дрожащими руками он положил перед собой письмо и принялся читать по слогам, чтобы от его внимания не ускользнул ни малейший знак:

– «До-ро-гой Ма-ри-о Хи-ме-нес кры-ла-ты-е но-ги».

Донья Роса выхватила письмо у него из рук и монотонно, без выражения, понеслась по словам.

– «Дорогой Марио Хименес – крылатые ноги, прелестная Беатрис Гонсалес-де-Хименес, искра и всполох Исла-Негра, почтеннейшая донья Роса, вдова Гонсалес, долгожданный будущий наследник Пабло Нефтали Хименес Гонсалес, дофин и дельфин Исла-Негра и превосходный пловец в теплом чреве твоей матери, а когда появишься на свет – король прибрежных камней, воздушных змеев и гроза чаек; мои добрые, любезные друзья.

Я не писал, как обещал, поскольку не хотел отправлять вам одну почтовую открытку с танцовщицами Дега. Знаю, Марио, что это твое первое в жизни письмо, и потому оно должно было прийти хотя бы в конверте, иначе – не в счет. Как представлю, что ты сам себе доставил это письмо, меня берет смех. Расскажи, как дела у нас в Исла-Негра; чем ты занимаешься теперь, когда корреспонденция мне приходит сюда, в Париж? Надеюсь, из-за отсутствия получателя тебя не попросили с почты и телеграфа. А может, сам президент Альенде предложил тебе какую-нибудь должность?

Быть послом во Франции – занятие совершенно для меня новое и хлопотливое. Но вместе с тем открывает передо мной новые горизонты. Мы, чилийцы, совершили революцию по-нашему, по-чилийски, что вызывает сплошное восхищение и споры. Наша страна снискала великую славу во всем мире». Хм-м!

– «Хм-м!» здесь мое, – пояснила донья Роса, вновь погружаясь в письмо.

– «Живем мы с Матильде в такой просторной спальне, что здесь мог бы расположиться целый воин с конем. Где теперь те синекрылые дни, что я проводил у себя дома в Исла-Негра?

Скучаю и обнимаю, ваш сосед и купидон Пабло Неруда».

– А теперь – к посылке, – заявила донья Роса, разрезав роковым кухонным ножом перетягивавшие ее бечевки. Марио взял письмо и принялся тщательно вчитываться в концовку; после – перевернул лист.

– Как, это все?

– А чего тебе еще нужно, зятек?

– Хотя бы это несчастное Пэ Сэ, что ставится в конце письма.

– Нет, не было там никакого Пэ Сэ.

– Странно, что письмо такое короткое. Если посмотреть на него издалека, то оно кажется длиннее.

– Просто мама его быстро прочитала, – вмешалась Беатрис.

– Быстро или медленно, – произнесла донья Роса, почти покончив с тесьмой и оберткой, – а слова все те же. Содержание от скорости не зависит.

Но Беатрис умозаключений матери уже не слышала. Ее внимание сосредоточилось на отрешенном лице Марио, чье недоумение достигло теперь наивысшей точки.

– О чем ты задумался?

– Здесь чего-то недостает. Когда нас в школе учили писать письма, нам объясняли, что в конце всегда ставится Пэ Сэ, за которым следует то, о чем не сказано в самом письме. Дон Пабло, наверное, о чем-то забыл.

Донья Роса тем временем копалась в соломе, которой была набита посылка. Наконец с радостью акушерки она извлекла самый настоящий японский магнитофон марки Sony со встроенным микрофоном.

– Дорого он ему обошелся, – чинно произнесла донья Роса. Она уже собиралась прочитать открытку, подписанную зеленой пастой и привязанную резинкой к аппарату, но Марио тут же ее перехватил.

– Ах, нет, сеньора! Вы слишком быстро читаете.

Он разместил открытку на столе, словно на пюпитре, и принялся читать в своем фирменном стиле – по слогам: «До-ро-гой Ма-ри-о за-пя-та-я на-жми на кно-пку по-се-ре-ди-не».

– Вы, молодой человек, открытку читали дольше, чем я все письмо, – нарочито зевнула донья Роса.

– Сеньора, вы слова не читаете, вы их глотаете. Слова нужно смаковать. Они должны таять во рту.

Покружив пальцем над кнопками, он наконец нажал на среднюю. Хотя раздавшийся из магнитофона голос Неруды прозвучал точь-в-точь как в жизни, лишь несколько дней спустя Марио осознал, каких высот достигли японцы в области электроники, а пока что первое произнесенное поэтом слово подействовало на него, словно эликсир: «Постскриптум».

– Как его остановить? – воскликнул Марио.

Беатрис нажала на красную кнопку.

– «Постскриптум!» – радостно запрыгал Марио и поцеловал тещу в щеку. – Видите, сеньора? Пэ Сэ. Постскриптум! Я же говорил, что письма без постскриптума не бывает. Дон Пабло не забыл про меня! Я знал, что первое в моей жизни письмо будет с постскриптумом. Теперь все сходится, донья Роса. Письмо с постскриптумом.

– Хорошо, – ответила та. – Письмо с постскриптумом. И из-за этого плакать?

– Кому, мне?

– Тебе.

– Беатрис?

– Он плачет.

– Как я могу плакать, если у меня ничего не болит, если я не грущу?

– Что монашка на бдении, – буркнула донья Роса. – Вытрите слезы, молодой человек, и нажмите уже наконец на кнопку.

– Ладно. Только с самого начала.

Перемотав пленку, он нажал на нужную кнопку, и вновь из маленькой коробочки зазвучал он. Говорящий переносной Неруда. Марио перевел взгляд на океан – и почувствовал, что пейзаж опять обрел полноту, что несколько месяцев он испытывал глубокую утрату, что теперь он может дышать полной грудью и что тот автограф – «Моему дорогому другу и товарищу Марио Хименесу. Пабло Неруда» – был непритворным.

Снова раздалось упоительное «Постскриптум».

– Замолчите же, – велела вдова Гонсалес.

– Это не я.

– «Мне хотелось отправить тебе нечто большее, чем слова. Потому я поместил свой голос в эту музыкальную шкатулку. Шкатулку-птицу. Теперь она твоя. Но я хочу тебя кое о чем попросить, Марио, и эту просьбу способен исполнить только ты. Мои друзья либо не найдутся, что делать, либо подумают, что я выжил из ума. Поброди с этим магнитофоном по Исла-Негра и запиши мне все звуки и шумы, какие только услышишь. Мне отчаянно не хватает хотя бы призрака родного дома. Здоровье меня подводит. Я нуждаюсь в океане. В птицах. Пришли мне звуки моего дома. Войди в сад, зазвони в колокола. Запиши сначала трель малых колоколов, колышимых ветром. Затем – дерни за веревку большого колокола, пять раз, шесть. Колокол, родной колокол! Ничто не сравнится со словом “колокол” на звоннице у океана. Затем ступай на скалистый пляж и запиши мне прибой. Запиши мне чаек, если услышишь. И тишину небесных светил. Париж прекрасен, но этот костюм мне слишком велик. Здесь сейчас зима, и ветер ворошит снег, словно мельница муку. А снег все выше и выше, и уже взбирается по коже. Превращает меня в печального короля в белом одеянии. Уже добрался до рта, уже застилает мне губы, уже не могу говорить.

А чтобы ты хоть немного познакомился с музыкой Франции, посылаю тебе забытую запись от тридцать восьмого, которую отыскал в магазине подержанных пластинок в Латинском квартале. Сколько раз я пел ее в юности… У меня ее никогда не было, а я так хотел. Называется она J’attendrai, и исполняет ее Рина Кетти. В ней поется: “Я буду ждать день и ночь, я всегда буду ждать твоего возвращения”».

Кларнет задал первые такты – низкие, как во сне; ксилофон вторил им ностальгически мягко. Когда Рина Кетти затянула первый куплет, ей аккомпанировали бас и ударные: один – глухо и спокойно, другие – шепотом и протяжно. Тогда Марио почувствовал, как по его щеке вновь скатилась слеза, и, хотя песня покорила его с первых же нот, он смиренно побрел в сторону пляжа и не останавливался, пока шум волн не перекрыл звуки еще раздававшейся мелодии.