Страницы альбома были такими лощеными, такими белыми, что Марио Хименес отыскал замечательный предлог никогда не записывать туда свои стихи. Лишь набросав сначала черновые записи в тетради Torre, он бы хорошенько вымыл душистым мылом руки и проредил бы свои метафоры, чтобы затем переписать начисто зеленой пастой, какой пользовался Неруда, только самые удачные. Чем выше росла его слава, тем ниже становилась плодотворность. Слухи о его пристрастии к поэтической музе зашли так далеко, что достигли телеграфиста Косме, который велел ему выступить в поддержку местной ячейки социалистической партии в Сан-Антонио с политико-культурной инициативой: прочесть какие-нибудь стихи собственного сочинения. Ловкий Марио исполнил «Оду ветру», принадлежащую перу Неруды, за что получил в свой адрес скромные овации – и приказ в следующий раз развлечь активистов и сторонников «Одой похлебке из морского угря». По такому случаю дон Косме даже замыслил организовать для местных рыбаков еще один вечер.

Но ни выступления перед публикой, ни лень, охватившая его в отсутствие получателя корреспонденции, не уняли его желание завоевать Беатрис Гонсалес, которая день ото дня становилась все краше, даже не подозревая, какое воздействие оказывала на Марио ее расцветающая красота.

Когда он выучил наизусть добрую долю стихотворений Неруды, к коим собирался прибегнуть для завоевания ее сердца, он вдруг столкнулся с самой почитаемой в Чили инстанцией, которой опасались все: тещей. Однажды утром, притаившись под фонарем на углу в терпеливом ожидании своей ненаглядной, Марио увидел, как Беатрис выходит из дома, и бросился к ней, вторя ее имя, но вдруг следом за ней на порог выскочила и сеньора. Подозрительно взглянув на него, как на насекомое, та поздоровалась с ним недвусмысленным тоном, явно означавшим: «Чтоб глаза мои тебя больше не видели».

На следующий день, избрав дипломатическую стратегию, он выгадал минуту, когда Беатрис в закусочной не оказалось, направился к самой барной стойке, положил на нее сумку и заказал у сеньоры бутылку доброго вина, которую затем сунул к письмам с телеграммами.

Откашлявшись, он осмотрелся по сторонам, словно бы никогда прежде здесь не бывал, и произнес:

– Симпатичное место.

– Вашего мнения я не спрашивала, – вежливо ответила мать Беатрис.

Марио перевел взгляд на кожаную сумку, желая вместе с бутылкой спрятаться в ней среди корреспонденции, и вновь прочистил горло.

– На имя Неруды пришло много писем. Я ношу их с собой, чтобы не потерять.

Тогда она скрестила руки и, вздернув нос, сердито произнесла:

– Вы зачем мне это все рассказываете? Или вздумали зубы мне заговаривать?

Воодушевленный этой сердечной беседой, на закате того же дня, когда оранжевое солнце тешило начинающих бардов и влюбленных, Марио, не замечая сеньоры, следившей за дочерью с балкона, побрел вдоль берега следом за Беатрис и, дойдя до скалистого пляжа, осмелился, хоть сердце и выскакивало у него из груди, с ней заговорить. Сначала речи его были пылки и сбивчивы, однако затем, словно бы обратившись в куклу, ведомую Нерудой-чревовещателем, он достиг удивительной изящности, создаваемые им образы переплетались воедино в очаровательном танце, и разговор – или, лучше сказать, сольный концерт – продлился до позднего вечера.

Когда Беатрис вернулась со скалистого пляжа в закусочную и, замечтавшись, забрала со стола полупустую бутылку, которую распивали двое рыбаков, урча себе под нос болеро «Свеча» в исполнении Роберто Лекароса, чем ввела их в совершенный ступор, а после направилась с нечестно добытым спиртным в дом, сеньора решила, что пора закрываться, и, не взяв с клиентов за недопитое горячительное ни гроша, проводила их до выхода и заперла дверь на замок.

Беатрис стояла у распахнутого окна, обдуваемая осенним ветром; во взгляде ее отражался косой свет полной луны; на кровать падала размытая тень; дыхание прерывалось.

– Что ты делаешь? – спросила сеньора.

– Думаю.

Тогда она резко щелкнула выключателем, и свет озарил отсутствующее лицо дочери.

– А ну погляди на меня. Думает она. – Беатрис прикрыла глаза руками. – Да с открытым окном, осенью!

– Мама, это моя комната.

– А счета за врачей оплачиваю я. Давай начистоту, голубушка. Кто он?

– Его зовут Марио.

– И чем он занимается?

– Он почтальон.

– Почтальон?

– Разве вы сумку его не видели?

– Конечно, видела. А еще я видела, для чего она ему. Он в ней бутылки прячет.

– Потому что уже разнес почту.

– И кому он носит письма?

– Дону Пабло.

– Неруде?

– Они друзья.

– Это он тебе сказал?

– Я видела их вместе. Они как-то беседовали в закусочной.

– И о чем они беседовали?

– О политике.

– Он еще и коммунист!

– Мама, Неруда будет президентом Чили.

– Если будете путать поэзию с политикой, милочка, то скоро станете матерью-одиночкой. Что он тебе говорил?

Ответ у Беатрис был готов, однако она дала ему доспеть на теплых губах.

– Метафоры.

Сеньора вцепилась в спинку грубой бронзовой койки, словно желая ее расплавить.

– Мама, что с вами? О чем вы задумались?

Сеньора подошла к Беатрис, упала на кровать и слабым голосом произнесла:

– Я никогда не слышала от тебя таких длинных слов. Что еще за «метафоры» он тебе говорил?

– Он говорил… Он сказал, что улыбка у меня на лице простирается шире взмаха бабочки.

– Что еще?

– Когда он это сказал, я засмеялась.

– А дальше что?

– Дальше он говорил про мой смех. Сказал, что смех мой, как роза, как точеное копье, как бурный поток. Сказал, что смех мой, как звонкий всплеск серебра.

Сеньора облизнула дрожащие губы.

– А ты что сделала?

– Я молча стояла.

– А он?

– Что еще он мне сказал?

– Нет, милочка. Что он сделал? У этого твоего почтальона есть не только рот, но и руки.

– Он ни разу ко мне не прикоснулся. Он сказал, что находиться возле чистой девушки так же отрадно, как возле белого океана.

– А ты?

– А я молча задумалась.

– А он?

– Он сказал, что любит, когда я молчу, словно я отлучилась[5].

– А ты?

– Я взглянула на него.

– А он?

– Он тоже взглянул на меня. А потом перевел взгляд на волосы и долго их рассматривал, не произнося ни слова, точно размышляя над чем-то. А потом сказал: «Где время взять, чтоб волосы твои отпраздновать, пересчитать, прославить?..[6]».

Сеньора Гонсалес поднялась и скрестила перед собой руки, словно лезвия гильотины.

– Хватит, голубушка, ни слова больше. Мы столкнулись с очень опасным случаем. Все мужчины, что сначала трогают словами, заходят потом слишком далеко руками.

– Что плохого в словах? – воскликнула Беатрис, сжимая подушку.

– Нет худшего дурмана, чем слова. От них даже обычная деревенская официантка может почувствовать себя венецианской принцессой. А потом, когда их действие проходит и пелена спадает с глаз, понимаешь, что слова – все равно что пустой чек. Пусть лучше тебя ущипнет какой-нибудь пьяница в баре, чем рассказывают, что твоя улыбка летает выше бабочки!

– Шире взмаха бабочки, мама! – возразила Беатрис.

– Выше, шире – неважно! А знаешь, почему? Потому что за этими словами нет ничего. Они как бенгальские огни, что сгорают на ветру.

– Но слова, которые говорил мне Марио, не сгорели. Я помню их наизусть.

– Это мы уже поняли. Завтра же собираешь вещи и на несколько дней уезжаешь к тете в Сантьяго.

– Никуда я не поеду.

– А тебя не спрашивают. Тут дело серьезное.

– Подумаешь, со мной юноша заговорил, всего-то! Такое со всеми девушками случается!

Сеньора завязала шаль узлом.

– Во-первых, тут и глухой бы догадался, что стихи эти принадлежат не ему, а Неруде.

Беатрис выгнула шею и уставилась в стену, точно на горизонт.

– Нет, мама! Он смотрел на меня, и слова срывались с его губ, точно птицы.

– «Срывались с губ, точно птицы», значит. Сегодня же собираешь вещи и едешь в Сантьяго! Знаешь, как называется, когда человек выдает чужие труды за свои? Плагиат! И твой Марио может очутиться в тюрьме за эти… метафоры! Я сама позвоню Неруде и скажу ему, что он ворует его стихи.

– Дону Пабло сейчас не до этого! Он – кандидат на должность президента, может, ему Нобелевскую премию дадут, а вы – жаловаться к нему из-за нескольких метафор.

Сеньора провела большим пальцем по носу, точь-в-точь как профессиональный боксер.

– «Нескольких метафор». Ты себя-то видела?

Она схватила Беатрис за ухо и стала тянуть ее вверх, пока они не поравнялись носами.

– Мама!

– Ты мокрая, как трава. У тебя, голубушка, жар, против которого существует всего два средства: либо постель, либо дорога. – Освободив Беатрис, она достала из-под кровати чемодан и бросила его на покрывало. – Собирайся!

– И не думаю! Никуда я не поеду!

– Волны, милая моя, приносят гальку, а слова – ляльку. Собирай вещи!

– Ничего не случится, я же не глупая.

– Куда там! Тебя ногтем коснись, ты и поплыла. И да, Неруду я читала задолго до тебя. Кому как не мне знать, что мужчины, когда заводятся, едва не дышат поэзией.

– Неруда – человек серьезный. Он будет президентом!

– Когда надо затащить в кровать, там уже неважно, президент ли он, священник или поэт-коммунист. Знаешь, кто написал: «Я люблю любовь морских скитальцев: поцелуют – и прощай. Обещают возвратиться. Не вернутся, так и знай[7]»?

– Неруда!

– Конечно, Неруда! Не будь такой легкомысленной!

– Я бы не устраивала такого скандала из-за одного поцелуя!

– Один поцелуй – это искра, которая порождает пламя. Вот тебе еще один его стих: «Люблю любовь, где двое делят хлеб и ночлег». Иными словами, милая моя, доходит даже до завтрака в кровать.

– Мама!

– А потом, милочка, этот твой почтальон зачитает тебе бессмертные слова Неруды, которые в твоем возрасте я сама переписывала к себе в альбом: «Не надо этого, родная. Пусть нас не держит никакая сила, насильно нас с тобой соединяя».

– Этого я не поняла.

Тогда сеньора Гонсалес показала руками воображаемый шар, начинавшийся над пупком, достигавший максимальной выпуклости книзу живота и закруглявшийся над бедрами. Эти плавные движения она выполняла, проговаривания каждый слог: «Пусть нас не дер-жит ни-ка-ка-я си-ла на-силь-но нас с то-бой со-е-ди-ня-я».

Смущенная Беатрис внимательно следила за движениями рук матери, изображавшими живот, но, взглянув на безымянный палец и обнаружив на нем знак вдовства, пичужьим голоском спросила:

– Кольцо?

После смерти своего законного супруга и отца Беатрис сеньора Гонсалес поклялась не плакать больше никогда, если вдруг не придется хоронить другого, столь же любимого родственника. Однако теперь с глаз ее пыталась сорваться слезинка.

– Да, Беатрис. Кольцо. Собирайся потихоньку, больше я тебя ни о чем не прошу.

Беатрис прикусила подушку, а затем, показав, что зубы эти способны не только соблазнять, но и рвать ткань и мясо, завопила:

– Это же нелепо! Только потому, что какой-то юноша сравнил мою улыбку со взмахом бабочки, я должна ехать в Сантьяго!

– Не будь ты такой наивной! – парировала сеньора. – Это сегодня твоя улыбка похожа на бабочку, а завтра груди твои будут двумя воркующими голубками, соски – сочной малиной, язык – теплым ковром для богов, ягодицы – парусом корабля, а то, что у тебя дымится меж ног, – гагатовой домной, где гордо куют металл нации! Спокойной ночи!