Целую неделю метафоры стояли у Марио поперек горла. Беатрис же либо сидела взаперти в своей комнате, либо выходила в магазин, либо прогуливалась до скалистого пляжа в сопровождении намертво вцепившейся ей в руку матери. Он следовал за ними на большом расстоянии, прячась за дюнами, уверенный, что его присутствие отзывалось сеньоре камнем в затылок. Всякий раз, когда Беатрис оглядывалась, она разворачивала ее, резко дергая за уши, что, хоть и совершалось для ее же блага, менее болезненным от этого не становилось.

По вечерам Марио слушал доносившуюся из закусочной безутешную «Свечу», в надежде, что каким-нибудь чудом Беатрис окажется рядом, в этой мини-юбке, которую он кончиком языка так и поднял бы до самых высот. Со свойственным юности мистицизмом он решил не прибегать ни к какому искусству ручной работы для разрядки неизменно нараставшего возбуждения, которое прятал под сборниками Неруды днем и из-за которого пытал себя воздержанием ночью. С заслуживающей снисхождения романтичностью он воображал, что каждая метафора, каждый вздох, каждое предвкушаемое прикосновение ее языка к его мочкам, между его ног – это космическая сила, напитывающая его семя. Гектолитрами этой жидкости он вознесет Беатрис Гонсалес на седьмое небо, когда Господь решит доказать свое существование, вверив ее его объятиям, пусть даже через инфаркт матери или похищение.

В воскресенье той же недели красный автобус, что двумя месяцами ранее увез Неруду из его убежища в Исла-Негра, доставил его обратно. Только теперь он был обклеен плакатами, где изображался человек с лицом строгого отца и выпяченной, как у голубя, грудью. Под каждым плакатом значилось имя: Сальвадор Альенде.

За автобусом ринулись рыбаки, и примкнувший к ним Марио удостоверился в своих скудных легкоатлетических способностях. Уже в воротах собственного дома Неруда, с пончо через плечо и в классическом кепи, произнес короткую речь, показавшуюся Марио бесконечной:

– Моя кандидатура разожгла огонь надежды, – начал поэт, вдыхая аромат океана, который также был ему домом. – Не было места, куда бы меня ни звали. Я был растроган приемом, который мне оказывали тысячи и тысячи простых людей – мужчин и женщин. Меня обнимали и целовали со слезами на глазах. С ними я говорил, им читал стихи, и они слушали меня, стоя в размякшей глине, под проливным дождем, под студеным, пронизывающим ветром Антарктики. Я был полон воодушевления. Каждый раз сходилось все больше народа, все больше женщин.

Рыбаки засмеялись.

– Меня все чаще пугала и завораживала мысль о том, что будет, если я вдруг стану президентом республики. В один из счастливых дней пришла весть. – Неруда указал на портреты на автобусе. – Кандидатом от всего Народного единства станет Сальвадор Альенде. С одобрения моей партии я тотчас снял свою кандидатуру. Это произошло на митинге, где собралась огромная ликующая толпа[8].

Публика зааплодировала с силой, в разы превышавшей число собравшихся, и, когда Неруда сошел со ступени, сгорая от нетерпения вновь увидеть свой стол, морские раковины, недописанные стихи и гальюнные фигуры, его словно громом сразили два слова, мольбой прозвучавшие из уст Марио:

– Дон Пабло…

Одним движением, достойным тореадора, тот уклонился:

– Завтра, – сказал он ему, – завтра.

Той бессонной ночью Марио развлекал себя как мог: считал звезды, грыз ногти, распивал терпкое красное вино и растирал щеки.

Когда на следующий день перед доном Косме предстало то, что осталось от Марио, он сжалился над ним и, прежде чем вручить ему корреспонденцию для Неруды, предложил единственную утешительную истину, которую сумел породить его разум:

– Это сейчас от Беатрис глаз не оторвать. Лет через пятьдесят она станет обычной старухой. Может, хоть это тебя успокоит.

И вручил ему мешок с почтой. Когда перетягивавшая его резинка ослабла, глаз Марио привлекло одно письмо; он схватил его и был таков, снова забыв на стойке остальные.

Неруда сидел на террасе за сытным завтраком; в воздухе носились чайки, ошеломленные яркими отблесками солнца на водной глади.

– Дон Пабло, – словно бы доносившимся из потустороннего мира голосом окликнул его Марио. – Я принес вам письмо.

Неруда сделал глоток кофе, смакуя насыщенный вкус, и пожал плечами.

– Неудивительно, ты же почтальон.

– Как друг, товарищ и сосед, я прошу вас вскрыть и прочесть мне его.

– Прочесть тебе? Мое письмо?

– Да, потому что оно от матери Беатрис.

И протянул ему конверт, словно то был остро наточенный кинжал.

– Мать Беатрис пишет ко мне? Что-то здесь нечисто. Сдается мне, здесь кошка, так сказать, зарыта. Кстати, о кошках. Вспоминается мне моя «Ода кошке[9]». Я все еще склоняюсь к мысли, что там сокрыто три образа. Кошка – как игрушечно-салонная тигрица, как секретная полиция жилищ и как султанша в небе крыш.

– Дон Пабло, мне сейчас не до метафор. Прочитайте, пожалуйста, письмо.

Неруда разрезал конверт ножиком для масла с такой преднамеренной неумелостью, что на это у него ушло больше минуты. «Правы те, кто говорит, что месть – прерогатива богов», – подумал он, разглядывая штемпель на лицевой стороне конверта; он всматривался в каждый завиток бороды увенчавшего его героя, делая вид, будто расшифровывает непостижимую марку почтового отделения Сан-Антонио, и убирая крошку хрустящего хлеба, прилипшую к имени отправителя. Ни один мастер детективов не заинтриговал бы Марио сильнее. Тот, за неимением ногтей, принялся кусать себе пальцы.

Неруда стал читать письмо вслух с той же выразительностью, с какой декламировал свои стихи:

– «Уважаемый дон Пабло. Пишет вам Роса, вдова Гонсалес, новая владелица закусочной в бухте, почитательница вашей поэзии и сторонница христианско-демократических взглядов. Хотя я бы не голосовала за вас – и не отдам свой голос за Альенде, – я обращаюсь к вам как мать, как гражданка Чили и как соседка по Исла-Негра и прошу у вас скорой встречи…».

После чего Неруда – скорее, от крайнего изумления, нежели от злорадства – дочитал письмо молча. От внезапной серьезности его лица у Марио закровоточил отодранный заусенец на мизинце. Неруда сложил письмо и, пронзив Марио взглядом, закончил по памяти:

«…о развратителе малолетних, Марио Хименесе. На этом кончаю. С уважением к вам, Роса, вдова Гонсалес».

Он решительно поднялся.

– Товарищ Марио Хименес, в эту воду я не полезу.

Марио проследовал за ним до самого зала, до отказа забитого морскими раковинами, книгами и гальюнными фигурами.

– Не оставляйте меня, дон Пабло. Поговорите с сеньорой, скажите ей, чтоб она с ума не сходила.

– Друг мой, я всего лишь поэт. Я не владею тонким искусством укрощения тещ.

– Но вы должны мне помочь. Вы ведь сами писали: «Я не люблю домов без крова, окон без стекла. Я не люблю дней без работы, ночей без сна. Я не люблю мужчин без женщин, женщин без мужчин. Я люблю, когда жизни сливаются, разжигая потухшие до сих пор поцелуи. Моя поэзия – добрая сваха». Теперь-то вы мне не скажете, что это стихотворение – пустой чек!

Точно из самого нутра поэта поднялись волна бледности и волна изумления и застыли в его глазах. Облизнув внезапно пересохшие губы, он выпалил:

– По твоей логике Шекспира следовало посадить в тюрьму за убийство отца Гамлета. Если бы несчастный Шекспир не написал эту трагедию, наверняка с папашей ничего бы не случилось.

– Прошу вас, дон Пабло, не запутывайте меня еще больше. Мне многого не нужно. Просто поговорите с сеньорой, чтобы она позволила мне видеться с Беатрис.

– И этого будет достаточно?

– Достаточно.

– Если она разрешит тебе видеться с Беатрис, ты оставишь меня в покое?

– По крайней мере, до завтра.

– Это уже кое-что. Давай ей позвоним.

– Прямо сейчас?

– Немедленно.

Подняв трубку, Неруда упивался округлившимися глазами Марио.

– Я отсюда слышу, как сердце у тебя надрывается, что собака. Попридержи же его.

– Не могу.

– Что ж, тогда дай мне номер закусочной.

– Один.

– Ты, должно быть, ночами не спал, стараясь его выучить.

Неруда набрал номер, после чего последовала долгая тишина. Марио не мог найти себе места.

– Донья Роса, вдова Гонсалес?

– Слушаю вас.

– Говорит Пабло Неруда.

Он сделал нечто, чего обыкновенно старался избегать: назвал свое имя, подражая телеведущему, представляющему модную звезду. Но как само письмо, так и первые звуки ее голоса навели его на мысль, что во спасение Марио придется прибегнуть к некоторой бестактности. Однако даже на громкое имя, производившее обыкновенно неизгладимое впечатление, Роса Гонсалес сухо ответила:

– Да-да.

– Прежде всего, хочу поблагодарить вас за письмо.

– Не стоит благодарности, сеньор. Мне нужно поговорить с вами. Немедленно.

– Слушаю вас, донья Роса.

– Лично!

– Где же?

– Где прикажете.

После недолгого молчания Неруда произнес:

– В таком случае жду вас у себя.

– Иду.

Прежде чем повесить трубку, он встряхнул ею так, словно желал смахнуть оставшиеся внутри звуки голоса вдовы.

– Что она сказала? – взмолился Марио.

– «Иду».

Неруда потер руки и, смиренно закрыв альбом, который собирался заполнить зелеными метафорами по возвращении в Исла-Негра, великодушно придал Марио бодрости, в которой нуждался сам:

– Здесь мы хотя бы играем на своем поле.

Затем подошел к проигрывателю и, резко подняв палец, воодушевленно провозгласил:

– Я привез тебе из Сантьяго кое-что особенное: «Официальный гимн почтальона».

Вслед за этими словами – подрывая покой гальюнных фигур, переворачивая парусники в бутылках, приводя в волнение филигрань стульев ручной работы, воскрешая ушедших друзей, чьи имена были нацарапаны на балках под потолком, разжигая давно забытые курительные трубки, заставляя африканские маски скрипеть зубами, брусчатый камень – танцевать, глиняные фигурки из Кинчамали – музицировать, свисавших со стен куртизанок «Прекрасной эпохи» – благоухать, синего коня – скакать, а длинный, ветхий локомотив, сошедший со страниц поэмы Уитмена, – гудеть, – зал наводнила песня Please Mr. Postman в исполнении Beatles.

Когда Неруда, словно новорожденного, за которым требовался присмотр, вручил ему обложку пластинки и, похожий на пеликана, принялся танцевать, медленно разводя руки в стороны, как растрепанные победители местных танцевальных конкурсов, задавая ритм теми самыми ногами, что познали тепло бедер экзотических и деревенских возлюбленных и ступали по всем дорогам земли, – настоящим и им самим выдуманным, а теперь смягчали удары барабанов трудно дающимся, но изысканным мастерством, которое приходит только с годами, Марио понял, что грезит: то было явление ангела, пророчество грядущего рая, благая весть, сулившая ему скорые объятия ненаглядной и сочный поцелуй соленых, жаждущих губ. Херувим в пылающих одеждах – с мягкостью и леностью поэта – предрекал ему скорое обручение. Тогда его лицо облеклось непринужденной радостью, и едва заметная улыбка возникла на нем так же естественно, как хлеб на обеденном столе. «Если я когда-нибудь умру и попаду на небо, – подумал он, – то пусть оно будет похоже на этот миг».

Но в рай ведут только пригородные поезда, что останавливаются на каждой станции, где от духоты и сырости нечем дышать. Экспрессы ходят исключительно в ад. Вдруг в жилах Марио вскипела кровь: за окном, траурной поступью и с решимостью пулемета, пронеслась фигура доньи Росы, вдовы Гонсалес. Неруда счел разумным спрятать почтальона за занавеской, затем развернулся на каблуках и, элегантно сняв кепи, указал сеньоре на самое мягкое из кресел. Сеньора тем не менее отклонила приглашение, широко расставив ноги. И, вздохнув полной грудью, перешла сразу к сути:

– Дело у меня серьезное. О таком сидя не разговаривают.

– Что случилось, сеньора?

– Вот уже как несколько месяцев в моей закусочной околачивается некий Марио Хименес, который ведет себя слишком развязно с моей дочерью.

– Что он ей сказал?

– Метафоры, – шикнула она сквозь зубы.

Неруда сглотнул.

– Что же здесь такого?

– А то, дон Пабло, что от этих метафор дочь моя раскаляется, как сковородка!

– Сейчас зима, донья Роса.

– Моя несчастная Беатрис вся извелась по этому почтальону. Человеку, у которого за душой только один грибок на истоптанных ногах. Но если стопы его поражены инфекцией, то уста его липки, как смола, и витиеваты, как водоросли. А самое ужасное, дон Пабло, что метафоры, которыми он обольщает мою дочь, он бессовестно позаимствовал из ваших книг.

– Не может быть!

– Так-то! Начал за здравие, сравнивая улыбку с бабочкой. А кончил тем, что груди ее как два столба пламени!

– А использованный образ, по-вашему, зрительный или осязательный? – уточнил Неруда.

– Осязательный, – отрезала донья Роса. – Я запретила ей выходить из дома, пока этот сеньор Хименес не бросит свое. Вы, быть может, скажете, что это жестоко – запирать ее в четырех стенах, но представьте себе, это стихотворение я обнаружила у нее в бюстгальтере!

– Неужто прямо в бюстгальтере?

Донья Роса достала из кармана неопровержимое доказательство – лист бумаги в клетку, вырванный из тетради марки Torre, и зачитала, словно судебный протокол, следующие слова, с наблюдательностью сыщика выделяя слово «обнаженная»:

Скомкав с отвращением листок, она убрала его в фартук и заключила:

– Иными словами, сеньор Неруда, этот почтальон видел мою дочь в чем мать родила!

В этот момент Неруда пожалел, что придерживался материалистической доктрины толкования мироздания: теперь он как никогда нуждался в Господней милости. Весь подобравшись, он осмелился объясниться, не обладая при этом даром некоторых адвокатов, которые, как тот же Чарльз Лоутон[11], способны убедить едва ли не мертвеца в том, что он еще жив:

– Мне кажется, сеньора Роса, что из стихотворения еще не следует факт.

Та окинула его полным презрения взглядом:

– Я знаю ее восемнадцать лет, не считая тех девяти месяцев, что вынашивала под сердцем. Стихотворение, дон Пабло, говорит правду: без одежды дочь моя точь-в-точь такая, как там написано!

«Боже милостивый», – взмолился про себя Неруда.

– Прошу вас, – заявила она, – как человека, которым восхищаются и которому доверяют: запретите этому почтальону и плагиатору Марио Хименесу впредь настаивать на встречах с моей дочерью. И передайте ему, что ежели он не послушает, то я лично, собственными руками, выколю ему глаза, как это случилось с тем другим курьеришком, Михаилом Строговым[12].

Хотя донья Роса удалилась, частицы ее все еще витали в воздухе. Простившись с ней, Неруда надел кепи и дернул за штору, за которой скрывался Марио.

– Марио Хименес, – оценил он, не глядя, – ты бледный, как мешок с мукой.

Марио последовал за ним до самой террасы, где Неруда старался надышаться морским бризом.

– Дон Пабло, если снаружи я просто бледный, то внутри – мертвенно-бледный.

– Эпитеты тебя не спасут от раскаленных штыков вдовы Гонсалес. Так и вижу, как ты с белой тростью, черным псом и пустыми, как копилка нищего, глазницами разносишь письма.

– Зачем мне глаза, если я не могу ее видеть!

– Как бы глубоко ни было ваше отчаяние, маэстро, в этом доме петь мне болеро я вам запрещаю! Вряд ли эта сеньора Гонсалес исполнит свою угрозу; но если все же исполнит, тогда ты совершенно оправданно сможешь повторять избитое выражение о том, что жизнь твоя темна, как волчья пасть.

– Тронь она меня хоть пальцем, сядет в тюрьму.

Неруда артистично исполнил за спиной Марио круговое движение с тем же коварством, с каким Яго лил в уши Отелло яд подозрения.

– Всего на несколько часов, после чего ее освободят от наказания. Она будет утверждать, что действовала в целях самообороны. Скажет в свою защиту, что ты набросился на ее невинное чадо с холодным оружием – метафорой: тонкой, как кинжал, острой, как клык, надрывистой, как гимен. Скажет, что сочные поцелуи поэзии оставили след на девственных грудях ее дочери. За проступки гораздо меньшие Франсуа Вийона повесили на дереве, и кровь его струилась по шее лепестками роз.

Глаза Марио увлажнились, и водянистым голосом он произнес:

– Пусть эта сеньора хоть раздерет меня по косточкам!

– Не хватает только гитарного трио, которое бы аккомпанировало тебе «ту-ру-ру-ру».

– Я мучаюсь, что не могу ее видеть, – задумчиво продолжал Марио, – ее вишневые губы, медленный взгляд ее мрачных глаз, созданных будто той же ночью. Что не могу вдохнуть исходящего от нее тепла!

– Судя по словам сеньоры, исходит от нее не тепло, а самое настоящее пекло.

– Почему она меня прогоняет? Я хочу жениться на ее дочери.

– Кроме грязи под ногтями, считает донья Роса, тебе предложить нечего.

– Но я молод и здоров. У меня легкие, что мехи у гармоники!

– Только пользуешься ты ими, чтобы вздыхать о Беатрис Гонсалес. Уже свистишь гудком корабля-призрака, как астматик.

– Ха! Да эти легкие способны гнать фрегат до самой Австралии!

– Если ты, друг мой, не перестанешь страдать по сеньорите Гонсалес, то через месяц у тебя не будет сил даже свечи на праздничном торте задуть.

– Что же мне тогда делать? – не выдержал Марио.

– Во-первых, не кричать на меня, я не глухой!

– Простите, дон Пабло.

Взяв его под руку, Неруда указал ему путь:

– Во-вторых, ты прямо сейчас пойдешь домой и вздремнешь. Синяки у тебя под глазами глубже суповых тарелок.

– Я уже неделю спать не могу. Рыбаки прозвали меня «совой».

– А еще через неделю они уложат тебя в деревянный костюм, что ласково зовется гробом. Марио Хименес, этот разговор длиннее товарного поезда. Всего хорошего.

Дойдя до ворот, он решительно распахнул калитку, но, когда начал подталкивать Марио к выходу, тот словно окаменел.

– Товарищ и поэт, – отчеканил он, – вы втянули меня в эту историю – вы меня из нее и вытащите. Это вы подарили мне свои книги, это вы научили меня, что языком можно не только марки приклеивать. Это вы виноваты, что я влюбился.

– Позвольте! Одно дело – подарить тебе несколько своих книг, а другое – совершенно отличное – что ты выдал их за свои. К тому же ты посвятил ей стихотворение, которое я написал Матильде.

– Поэзия принадлежит не тому, кто ее пишет, а тому, кто ею пользуется!

– Какая демократичная фраза. Только не стоит доводить демократию до абсурда, устраивая голосование, кто в семье отец.

Тогда Марио в расстроенных чувствах распахнул сумку и достал из нее бутылку любимого вина Неруды. Тот невольно улыбнулся, вслед за чем испытал нежность, граничащую с состраданием. Они вернулись в зал, он поднял трубку и набрал номер.

– Сеньора Роса, вдова Гонсалес? Снова говорит Пабло Неруда.

Как Марио ни старался прислушаться к ответу, а звуки ее голоса достигли лишь многострадальной перепонки Неруды.

– Да хоть сам Иисус со своими двенадцатью апостолами. Почтальону Марио Хименесу никогда не переступить порог этого дома.

Потирая мочку, Неруда поднял к потолку блуждающий взгляд.

– Дон Пабло, что с вами?

– Ничего, мальчик мой, ничего. Просто теперь я знаю, что испытывает боксер, когда его отправляют в нокаут в первом же раунде.