Мексиканская виза Рыжего Полларда, 1932 год

(Нора Поллард Кристиансон)

Джордж Вулф

(журнал «Чирс»)

Рано или поздно почти все «жуки» поднимались на холм. Когда они впервые отправлялись в путь по узкой тропинке, ведущей от ипподрома, то, должно быть, казались очень юными и немного взволнованными. Когда они возвращались назад, то были на пятьдесят центов беднее, на двадцать минут старше, но шагали уж точно более уверенно. И какие же истории они рассказывали!

На вершине холма, как всем было известно, стоял огромный дом из бетонных блоков, из которого открывался вид на ипподром в Тихуане, или «Ти-джу-эне», как ее называли. В доме располагалась «Красная мельница» – «Молино Рохо», устланная ворсистым ковром обитель представительниц древнейшей профессии. Это был, несомненно, крупнейший в мире публичный дом и, возможно, самый успешный. «Молино Рохо» возвышался над старым тихуанским ипподромом и занимал полквартала, его крышу увенчивала громадная вертящаяся мельница, а стены украшали мигающие красные фонари, которые можно было ясно разглядеть по ту сторону границы. Для обитателей ипподрома «Молино Рохо» был настоящей путеводной звездой. Наездники с трудом избегали смотреть на него, занимаясь по утрам или выгуливая разгоряченных лошадей вокруг конюшни. Жокеи называли его «домом ощипанных голубей».

В «Молино Рохо» не было мамки, девочки вели дела самостоятельно, причем в деловой хватке не уступали и Вандербильту[70]. Для них не было неожиданностью, что половину работников ипподрома составляли буйные, никем не контролируемые подростки, мучимые пубертатом. Так что стоимость услуги («пятьдесят центов, деньги вперед», как вспоминал один из «жуков») совсем не случайно равнялась оплате за участие в забеге. Всем наездникам, взобравшимся на холм, пиво наливали бесплатно – комплимент от заведения. В редких случаях, когда парень был не в настроении, его приглашали в домашний кинотеатр вдохновиться за просмотром изобретательного порнофильма. Здесь было столько девочек всех мыслимых национальностей, что мальчикам пришлось бы проскакать на трехстах лошадях, чтобы заработать на всех. Можно было пройти по длинным узким коридорам, куда выходили бесчисленные, прекрасно меблированные комнаты, послушать нежные призывы девушек на испанском и сделать свой выбор. «Мы ходили там как будто по продуктовому магазину», – вспоминал один из клиентов.

Девочки относились к обслуживанию клиентов всерьез. Вельма Бархатный Язычок и Чи-Чи Гранде не нуждались в представлении. Однокрылая Энни, как прозвали ее жокеи, делала свою работу быстро, несмотря на отсутствие одной руки. Другая пообещала «жуку» показать нечто незабываемое, если он раздобудет пять долларов. На пять долларов в те годы можно было жить целую неделю, но в таких обстоятельствах «жук» вряд ли готов был мыслить практически. Спустя несколько мгновений в комнату набилась целая толпа жокеев и осыпала девушку пяти- и десятицентовиками на нужную сумму. Девушка быстро разделась догола, закурила и выдула кольца дыма из такого места, куда только очень изобретательная и гибкая проститутка могла додуматься поместить сигарету. «Жуки» еще никогда не были так счастливы. «Ну какой талант! – вспоминал очевидец. – Правда, мне после этого пришлось перейти на другие сигареты».

«Красная мельница» задавала настроения для всей Тихуаны. Жокеи старались брать от жизни все: днем скакали верхом, ночью бродили по городу большими и шумными толпами. Сначала все стекались в «Молино Рохо», затем шли веселиться в конный клуб, а оттуда отправлялись искать приключений в городе – то гонялись голышом за хихикающими девочками по коридорам мотеля, то воровали ключи от всех комнат в крупнейшей гостинице города. Среди них были и Рыжий Поллард с Джорджем Вулфом. Именно в этот благодатный город они возвращались каждую зиму и именно его считали домом. Соревнуясь здесь каждый год с осени до весны, они сформировались и как спортсмены, и как мужчины.

В 1928 году они впервые выступали вместе весь сезон и сразу покорили мир конных скачек. Поллард нашел свое место в качестве жокея, творившего чудеса со сложными и нервными лошадьми. Его нанимали для забегов почти триста раз, и он заработал в сумме почти двадцать тысяч долларов призовых. Одержав пятьдесят три победы, он претендовал на двадцатое место по проценту выигрышей среди североамериканских жокеев, работавших с полной занятостью (тех, кто участвовал в ста и более забегах). Успех был ошеломительный. Однако Вулф творил невозможное. Попав в высшую лигу всего несколько месяцев назад, он уже соревновался более 550 раз, часто в скачках со ставками с лошадьми высочайшего класса, и пришел первым более сотни раз, заработав в сумме сто тысяч долларов. С девятнадцатью процентами выигрышей он конкурировал за шестнадцатое место среди профессиональных жокеев. Поллард совершал невозможное на ежедневной основе, а Вулф был курицей, несущей золотые яйца. Оба они уверенно взошли на самый олимп североамериканского конного спорта.

В обществе каждый также занял подобающее ему место. Поллард со своими книгами, историями и необычным чувством юмора поразил и очаровал всех на ипподроме, собрав вокруг себя небольшую группу местных чудаков. В жокейской он организовывал остроумные розыгрыши, забивался в угол и жадно читал книги, запутывал товарищей афоризмами из Омара Хайяма и «старины Уолдо» Эмерсона. Мимолетное происшествие могло подвигнуть его декламировать целые страницы Шекспира наизусть, так что «жуки» только в растерянности морщили лбы. Свою богатую речь он перемежал пулеметной очередью ругательств. Его любили за злые шутки, которые он рассказывал с каменным лицом Бастера Китона[71], и безграничную щедрость, но также боялись и уважали за мастерство боксера, в один миг меняющееся настроение, громовой бас и отважность.

Как рассказчик Поллард был неутомим. В одной своей истории он соревновался на лошадях царя Николая. Он мог скормить эту басню «жукам», которые учились в школе слишком мало и не знали, что большевики прикончили бедного Николая, когда Полларду было всего девять. Согласно другой байке, Поллард устроился на ночлег рядом с пятью спящими медведями в пещере где-то в Канаде. Рассказ не вызывал сомнений, пока медведи не вышли из спячки, и бывший боксер не отправил всех пятерых в нокаут своим смертоносным хуком слева. В свободное от историй время Поллард издевался над ответственными лицами. Однажды он был приглашен на банкет, где главный тост должен был произносить стартер, известный своим сквернословием. Его коронной фразой была: «Надень закрутку этому ублюдку!», где речь шла о фиксирующем приспособлении, которое затягивают на верхней губе лошади, чтобы отвлечь ее во время заведения в стартовый бокс. Пока ведущий тягомотно представлял стартера, Поллард ерзал среди зрителей, прихлебывал шампанское и, как и все остальные, маялся от скуки. Но когда стартер встал, чтобы произнести речь, Поллард вдруг тоже поднялся и прогремел: «Наденьте закрутку этому ублюдку!»

Порядки на ипподроме были жесткими, и Поллард был кем-то вроде шерифа. Фаррелл Джонс, работавший с Поллардом, вспоминал, как подрался с опытным жокеем из-за игры в шашки. Когда Джонс выиграл, старый жокей отшвырнул доску на другой конец комнаты и тут же набросился на него. Тринадцатилетний Джонс весил едва ли больше восьмидесяти фунтов и сопротивлялся недолго: противник безжалостно наносил удары и пытался пальцами выдавить глаза. Поллард подскочил к ним, схватил обидчика за загривок и, сбросив, придавил к земле. Не давая жокею вырваться, он зажал ему нос пальцами и провернул. Тот взвыл о пощаде. Поллард отпустил жокея, у которого из носа шла кровь, а по лицу текли слезы. «Не смей больше трогать этого парня», – прошипел Поллард и вышел с гордо поднятой головой среди воцарившейся тишины. Никто не смел шутить с Рыжим.

Если Поллард был шутом, то Вулф – королем. Зрители обожали его, крича «Давай, ковбой!», когда он несся на финишной прямой, сидя на своем талисмане – потертом седле из кожи кенгуру, которое когда-то носил Фар-Лэп, величайший скакун в истории Австралии. Журналисты души в нем не чаяли, а беспризорные мальчишки с ипподрома боготворили. Вулф брал их под свое крыло, пуская на пассажирское сиденье своего кабриолета и обучая тонкостям верховой езды. После побед в скачках он подъезжал к хозяйственным постройкам и набивал деньгами карманы конюхов, ухаживавших за его скакунами. Он возглавлял группы наездников на утренних тренировках, но под конец дисциплина всегда страдала, и они трусцой бежали за ним в кабак, чтобы восполнить потерянные силы высоким стаканом. Чтобы помочь некоторым спрятать выросшую стопу – знак грядущего скачка роста, Вулф завел черный рынок собственных сапог. Наездники со всего ипподрома, поджимая пальцы, запихивая ноги в вулфовские тисненные серебром сапоги (которые, к их несчастью, были еще и с заостренным носом) и хромали в них целыми днями. Но хоть ноги и стирались в кровь, носить сапоги Вулфа было честью. Мальчишеское воспоминание жокея Гарольда Уошберна о первой встрече с Вулфом дает понять, какое впечатление Ледяной производил на ребят с ипподрома: «Я вышел и увидел, как Джорджи подъехал на огромной тачке с нагнетателями, вышел в своих серебряных сапогах и белой ковбойской шляпе, и подумал: “Боже ж ты мой, я хочу быть жокеем!”»

Вулфу прощалось все. Весной 1932 года он должен был выезжать на старт во время солнечного затмения. Взяв с собой затемненное стекло, он остановился, откинулся на спину своего коня и лежал так, наблюдая за солнцем, на глазах у публики. В другом триумфальном забеге он так сконцентрировался на процессе, что не заметил, как порвались и слетели тоненькие брюки. Под ними не было ничего, а он, как назло, скакал совсем не с отстающими. Когда он потихоньку снижал скорость, оставив позади финишную линию, все на ипподроме уже знали то, что ускользнуло от его внимания. «Эй, Вулф! – засмеялся кто-то сзади. – У тебя все видно!» Вулф подъехал неспешным галопом к ликующим трибунам и спокойно попросил у помощника вальтрап. Помощник прискакал с требуемым фиговым листком, и Вулф, улыбаясь уголком рта, повязал его вокруг талии. Затем он заехал на площадку для награждения победителей, где позировал для фото. Спрыгнув с коня, он ускользнул в жокейскую под бурные аплодисменты.

За пределами ипподрома Вулф держался подальше от городских соблазнов, предпочитая поздним утром восстанавливать силы в ресторане за миской черепашьего супа и бесплатным пивом. Его не привлекал даже «Молино Рохо», у него были другие планы. В 1930 году, путешествуя с Сонни Гринбергом на север через границу, он остановился перекусить в Сан-Исидро и влюбился без памяти в официантку закусочной – прекрасную шестнадцатилетнюю Дженевив. Он начал заезжать регулярно, клал свою ковбойскую шляпу на стол и говорил Гринбергу уткнуться в «Дэйли рэйсинг форм», пока сам ухаживал за девушкой. В 1931 году они поженились.

Поллард, больше любивший приключения, пожалуй, чуть лучше чувствовал биение пульса Тихуаны. Будучи романтиком, он, похоже, игнорировал призывы местных проституток. Он немного выпивал с парнями, время от времени ввязывался в драки и дышал полной грудью. Это было самое счастливое время в его жизни. «Как я могу держаться подальше от этого места? – сказал он, посетив Тихуану спустя десять лет. – Ведь это моя первая любовь».

Золотой век Тихуанского ипподрома подошел к концу самым фееричным образом. Ранним утром работники пригоняли лошадей к конюшням, собирали лопатами вычищенный накануне навоз в телеги и гнали лошадей вверх на холм за хозяйственными постройками, где навоз выгружали. Куча накапливалась с 1917 года, и, поскольку в городе выпадало мало дождей, она только увеличивалась в размерах. «Ей-богу, она была величиной с трибуну», – вспоминал тренер Джимми Джонс. В ее преющих глубинах навоз ферментировался, выделяя очень много тепла.

Для местных дымящаяся гора навоза была бельмом на глазу. Для жокеев – первоклассной сауной. Ежедневно наездники выкапывали ямы и зарывались внутрь; вероятно, Поллард и Вулф тоже. Некоторые из предосторожности надевали резиновые костюмы, прежде чем пробраться внутрь, но большинство оставалось просто в уличной одежде. Жара была нестерпимая, но для сгона веса ничто не могло быть лучше парилки матушки Природы.

Гора недолго пробыла в этом мире. В конце 20-х после аномальных ливней раздувшиеся ручьи с окрестных гор залили овраг и перелились через край. С ревом пронесясь по Тихуане, стена воды врезалась в ипподром, унося с собой дома, сараи и мосты. Конюхи бежали вдоль построек, обгоняя прибывающую воду, открывали денники и выгоняли лошадей, которые разбегались в разные стороны.

А позади них непреодолимая сила потока столкнулась с неподвижным объектом в виде кучи навоза. Вода победила. Холм, десятилетие казавшийся несокрушимым, сдвинулся целиком, и убийственная масса, содрогаясь, устремилась вперед. Она пересекла железнодорожные пути на Сан-Диего и Аризону, которые обеспечивали ипподрому снабжение, и выдрала их из земли. Словно ожившая и охваченная страстью к разрушению, куча прогрохотала мимо хозяйственных построек на скаковую дорожку, обогнула поворот, вышла на финишную прямую и снесла целиком трибуну. Затем она поспешила к казино «Монте-Карло», пробила стены и сорвала крышу. Потом, как могучий Годзилла из дерьма, она ушла в море и исчезла.

Два дня ипподром находился под водой, а несколько конюхов и лошадей оказались отрезанными на маленьком островке. Люди бегали в развалины бывшего казино, толкая перед собой тачки, загруженные серебряными долларами из открывшихся хранилищ. Когда вода спала, конюхи искали в городе убежавших лошадей. Большинство пропали среди холмов и так никогда не вернулись. Однако кто-то теряет, а кто-то находит. Нищие мексиканцы, живущие в горах и обычно передвигавшиеся на чахлых осликах, вскоре скакали по городу на благородных чистокровных конях, стоивших больше, чем те бы заработали за всю жизнь. Конники Тихуаны, привыкшие к невзгодам, списали пропавших лошадей, взяли себя в руки и продолжили жить. Спустя пару дней они уже проводили скачки.

Вскоре совсем неподалеку построили новый трехмиллионный ипподром «Агуа-Кальенте». Старая «Тихуана» превратилась в пристанище для бездомных, а Поллард и Вулф сменили место работы.

Вулф сразу стал лидером на «Агуа-Кальенте». С лучшим скакуном ипподрома Галантным Сэром он выиграл «Агуа-Кальенте гандикап», одни из самых престижных скачек в мире. В 1934 году Вулф и Галантный Сэр должны были защитить свой титул. Утром в день соревнований у Вулфа была запланирована легкая тренировка с конем, однако в назначенное время жокея нигде не могли найти. Тренер Вуди Фицджеральд запрыгнул в автомобиль и поехал к Вулфу домой. Он нашел Ледяного развалившегося поперек кровати, слишком погруженного в чтение ковбойского журнала, чтобы потрудиться ехать на работу. Фицджеральд уволил его прямо там – Вулф вернулся к чтению.

Поспешив на ипподром, Фицджеральд начал лихорадочные поиски замены в последний момент. У Полларда не было коня в этих скачках, и Фицджеральд взял его. Поллард выступил блестяще и победил. В тот день Галантный Сэр выиграл более двадцати трех тысяч долларов, и жокей получил самый большой чек за всю свою жизнь. В его карьере это была лишь третья победа в скачках со ставками, и, своеобразным образом, он был обязан ей Вулфу. Поллард сможет отплатить ему лишь четыре года спустя.

Дни беззаботного житья и легкого успеха были сочтены. В случае Вулфа тень, омрачившая его жизнь, появилась спустя несколько лет после начала карьеры. Ее видимое проявление казалось совсем безобидным: Вулфа часто клонило в сон. Он мог целыми днями дремать в кровати, а на вечеринках случалось, что его вырубало посреди разговора. Его жена Дженевив и друг Билл Бак так беспокоились из-за этих внезапных приступов сонливости, что сами возили его на машине. Между скачками Вулф залезал на шкафчики жокеев и падал в объятия Морфея. Ко сну он относился так серьезно, что в конце концов застолбил для себя секретное укрытие на крыше, позади дымохода. Когда работник жокейской кричал традиционное «жокеи! жокеи!» перед скачками, Вулф скатывался вниз, будил себя большой банкой кока-колы, подкрепленной парой капель аммиака, вытирал губы, бормотал: «Пойдем заработаем деньги и домой» и выдвигался в бой.

Почти для всех в жокейской вечная сонливость Вулфа была лишь одним из многих его чудачеств. Для Вулфа, Дженевив и немногих близких друзей она значила совсем иное – инсулинозависимый диабет первого типа.

Похоже, его болезнь проявилась в 1931 году, вскоре после открытия «Агуа-Кальенте». Жизнь с диабетом никогда не была простой, но в 30-е годы это был ад. Инсулин открыли только недавно – примерно за десять лет до диагноза Вулфа. Уровень глюкозы измеряли путем анализа мочи, который отражал показатели глюкозы в крови восьмичасовой давности. Дозировку врачи устанавливали методом проб и ошибок, еще не были разработаны необходимые добавки, чтобы улучшить усвоение гормона, и медики еще не вполне понимали, какая диета подходит при диабете. В результате такие больные, как Вулф, не могли в полной мере контролировать свое состояние. Ежедневно вкалывая разработанный на собаках инсулин в живот, руку или ногу, Вулф почти гарантированно испытывал перепады уровня гормона от избытка до дефицита, что приводило к частому недомоганию – тошноте, рвоте, ужасной жажде и голоду, а время от времени – к раздражительности и потере сил.

Он также оказался перед опасным выбором. Вулф занимался делом, где было крайне важно оставаться худым. А он не был худым от природы, друзья-жокеи прозвали его «свинцовый старина». С такой проблемой сталкивался почти каждый жокей, но с развитием диабета для Вулфа ситуация усложнилась. У большинства больных диабетом первого типа увеличивается аппетит, иногда чрезвычайно. Уколы инсулина приводили к набору веса, а чтобы держать болезнь под контролем, ему требовалось регулярно питаться высокобелковой, низкоуглеводной пищей, предпочтительно мясом, что тоже прибавляло фунтов. Между 1931 и 1932 годами вес Вулфа подскочил почти на десять процентов и составил сто пятнадцать фунтов[72], что было слишком много для большинства лошадей.

Конфликт был мучительный: чтобы заниматься спортом, для которого он был рожден, ему нужно было оставаться очень худым, но чтобы выжить, требовалось поддерживать привычки, делающие худобу почти невозможной. Он попробовал найти золотую середину: регулярно принимал инсулин, ел толстые стейки, а потом сгонял лишний вес. Дженевив волновалась из-за методов похудения и пыталась ему помешать, но он, видимо, все равно находил способы это делать. Он активно использовал методы Француза Хоули. И хотя рекомендации Француза по снижению веса порой были совсем уж средневековыми, они были в целом безопаснее, чем те, что жокеи изобретали самостоятельно, что для Вулфа, наверное, было неплохо. Однако сброс веса в сочетании с примитивным лечением диабета в 30-х чрезвычайно усложняли контроль за уровнем сахара. Порой он находился на грани обморока. Тренер Джордж Мор вспоминал, что иногда во время соревнований Вулф выглядел чересчур бледным, а его друг Сонни Гринберг рассказывал, как несколько раз находил его лежащим в жокейской, не имеющим сил даже говорить.

Поэтому Вулф пошел еще на одну уступку своей болезни. Он ограничил свою работу лишь элитными скакунами, которым разрешалось нести больше веса. Время от времени в качестве одолжения старому приятелю – захолустному тренеру – он соглашался скакать на дешевой лошади. Он весил гораздо больше, чем разрешалось для большинства из них, однако каким-то образом умел обходить правило, допускавшее отклонение от норматива не более чем на пять фунтов. Его талант компенсировал этот недостаток: однажды он выиграл верхом на коне, несущем на пятнадцать фунтов больше положенного.

Но такие забеги на дешевых лошадях были исключением: обычно он выступал лишь около четырех раз в неделю и почти всегда на престижных скакунах, редко чаще одного раза в день. За год получалось от ста пятидесяти до двухсот выступлений, в то время как другие жокеи высокого класса доходили и до тысячи. Невероятно, но, несмотря на малое число выступлений, со своим запредельным процентом побед он неизменно попадал в верхние строчки национального зачета среди жокеев по суммарному денежному выигрышу. В один из сезонов Эдди Аркаро сумел подвинуть его и занять место самого прибыльного жокея, но лишь соревнуясь аж в три раза больше. Вулф начал называть Аркаро «отчаявшимся малым».

То, что Вулф участвовал в минимуме скачек за максимальный выигрыш, позволяло ему оставаться в профессии, но он знал, что ходит по очень тонкому льду. В то время даже обычный порез мог спровоцировать у диабетика сильнейшее заражение, требующее ампутации пальцев или конечностей, – так разрушительно болезнь влияла на кровообращение и иммунитет. Чтобы уменьшить риск пораниться при падении, он старался избегать слишком молодых неопытных лошадей. В редких случаях, когда он соревновался на молодом скакуне, он использовал сделанное на заказ укрепленное седло и подпругу[73] из нескользящего материала. Однако Вулф понимал, что инфекция и ампутация – меньшее, о чем следовало беспокоиться. Если он нарушит баланс между контролем своего состояния и сбросом веса, то может потерять сознание в седле на скорости сорока миль в час. Наверное, это было единственное, что когда-либо по-настоящему пугало его.

Примерно в то же время, когда Вулф принялся играть со смертью, для Полларда началась его собственная игра. Все завязалось на обычной тренировке с лошадью, чью кличку уже давно позабыли. Когда тем утром Поллард скакал по дорожке, рядом пронеслась другая лошадь. Из-под ее копыт вылетело что-то – может быть, камень или комок грязи – и попало ему в голову.

В одно мгновение за вознаграждение в пятьдесят центов за утреннюю тренировку, которое ему, скорее всего, так никогда и не заплатили, Поллард навсегда ослеп на правый глаз.

Если бы стюарды знали об этом, то, ожидаемо, запретили бы ему соревноваться. Практически лишенный трехмерного зрения и возможности видеть лошадей сбоку, он мог легко допускать позиционные ошибки и, сам того не ведая, привести прямиком к столкновению. Такая травма должна была положить конец его карьере.

Однако Поллард, как и Вулф, не был готов уйти на пенсию. Напротив, он стал еще смелее в седле, либо чтобы скрыть слепоту, либо просто потому, что не видел, как сильно рискует. «Рыжий – не самый лучший из наших жокеев, но он не знает слова “нет”, – писал о Полларде журналист, не подозревавший о его слепоте. – На вираже перед финишем он пытается проскочить вперед через игольное ушко, и нужно похвалить его если не за благоразумие, то за храбрость». Поллард шел на огромный риск, скрывал слепоту и продолжал соревноваться.

Сразу после того, как Поллард выиграл скачки на «Агуа-Кальенте» в 1934 году с Галантным Сэром, в Мексике запретили ставки. Красочный мир скачек с центром в Тихуане зачах и исчез в поросшей полынью пустыне. Поллард и Вулф вернулись в США, где конные скачки снова разрешили, и их пути разошлись.

На Рождество 1934 года открылся «Санта-Анита-Парк». Вулф устроил настоящий фурор, когда в первом гандикапе на «Санта-Анита» одержал безоговорочную победу с безнадежным аутсайдером Сахаром, бывшим стиплером[74]. Это был один из лучших забегов, который люди когда-либо видели. Когда Вулф спешился, Сахар оттолкнул его в сторону, сбил с ног зрителя, оборвал провод радио Эн-би-си, завершив тем самым национальную трансляцию, и протащил перепуганного фаната по ипподрому за собой, как санки. Вулф наблюдал за ним, стоя на площадке победителей с цветочным венком на плечах, сверкая харизматичной голливудской улыбкой, под ликование восторженной толпы. Ледяной занял свое место.

Пока Вулф преуспевал, Поллард начал терпеть неудачи. Возможно, причиной тому была частичная слепота. После Галантного Сэра он годами не побеждал на скачках со ставками. Затем он стал проигрывать даже на скромных будничных соревнованиях. Он ездил по континенту, был в Чикаго, Нью-Йорке, Канаде, работал со сложными, капризными, нервными лошадьми, однако его рейтинг продолжал падать.

В какой-то момент Поллард встретил агента по прозвищу Ямми, маленького круглого человечка с жабьими глазками в облезлом костюме. У Ямми была выраженная заячья губа, сильно затруднявшая речь. Чтобы это компенсировать, он повышал голос до крика, но людей это только раздражало. Ямми хранил деньги в ботинке и круглый год проводил время в банях того города, где ему случалось быть. Как и Поллард, он, казалось, не испытывал желания иметь постоянный дом. Лучшее, чем он мог помочь жокею, – это подгонять его безнадежно отстающих скакунов у бортика трибуны, истошно вопя и распугивая зрителей. Однако Ямми был верен, как пес, и имел автомобиль. Так они с Поллардом начали разъезжать по стране вдвоем.

В августе 1936 они приехали на «Тисл-Даун-Парк» в Огайо. Если Поллард и питал надежды исправить свое положение, они очень быстро рухнули. Выигрыши упали до жалких шести процентов – в среднем он побеждал реже двух раз в месяц. На ипподроме шептались, что его карьере пришел конец. Его сносило огромным потоком, в котором сгинули многие подающие надежды жокеи, чей талант так и не был испытан из-за отсутствия умелого тренера, мудрого коневладельца, «нужной» лошади.

16 августа Поллард и Ямми сели в машину и выехали с ипподрома на трассу. Где-то по пути они во что-то врезались. То, во что они врезались, оказалось не очень податливым – куски от машины разлетелись по всей дороге, и они оказались под палящим солнцем. Рядом с покореженным кузовом, в десятках миль от чего-либо, Поллард стоял будто перед метафорой всей своей жизни. В двадцать шесть лет ему было страшно и тоскливо: машина была убита, деньги потрачены и никаких перспектив впереди. Они с Ямми вытащили из развалины свои главные пожитки: двадцать семь центов и полпинты вонючего бренди, который они называли «собачьим вином». Поллард, скорее всего, забрал свои книги и четки. У него в кармане перекатывался кубик сахара. Они покинули автомобиль и подняли большие пальцы вверх в надежде поймать мимо проходящую машину.

Уже под вечер они заехали на авеню Вудворд в Детройте. Город стоял в большой жаркой пробке, и над ним нависал летний зной. Десятилетний кризис, охвативший всю Америку, не пожалел Детройт: на улицах собирали пожертвования, люди жили в железнодорожных вагонах. На пересечении Вудворд и Эйт-Майл-Роуд находилось кладбище. Поллард и Ямми попросили водителя остановиться. По другую сторону дороги был вход на «Детройт-Фэйр-Граундс»: они вышли из машины, повернулись спиной к надгробиям и вошли на ипподром.

Вдали Том Смит прислонился к стене конюшни с восточной стороны и крутил во рту соломинку. В деннике позади него находился Сухарик. Смит уже два дня сидел возле коня, размышлял, наблюдал, пытался узнать его. На уме у Сухарика было что-то, что раздражало и злило его. С самого прибытия в Детройт он сеял ужас вокруг себя, стараясь откусить от конюхов кусочки побольше, и никто не желал подходить к нему ближе чем на длину вил. Никто никогда его не понимал, и теперь конь атаковал любого, кто пытался. Смит думал, что для такого ему потребуется сильный и чуткий жокей.

С другой стороны хозяйственных построек Ямми сновал туда-сюда между конюшен с протянутой рукой и громогласно объявлял: «Произносится Ямми, не Дамми», но все тщетно: Поллард никому не был нужен. После аварии они были грязными, уставшими и на взводе. Опускался вечер, и пришло время подумать, где достать еды и устроиться на ночлег. Бутылка собачьего вина, должно быть, уже давно опустела.

Конюх указал им на седого мужчину, сидящего перед конюшней, где Говард держал своих лошадей. Агент и жокей пошли на восток в сторону Смита.

Ямми вновь собрался с силами и попытался представиться. Смит отмахнулся: он глядел на рыжего молодого человека и вспоминал прозвище, которое слышал много лет назад, – Пума. Он запомнил этот четкий профиль с тех дней, когда их пути пересеклись где-то на западе. Рассмотрев задумчивое лицо и фигуру боксера, он подумал: «Может быть». Он протянул руку. Поллард пожал ее. Смит улыбнулся.

Он показал на денник у себя за спиной. Поллард перегнулся через створку ворот: конь стоял к нему спиной – темная масса ворошила солому. Поллард сунул руку в карман и вытащил что-то в кулаке. Протянув руку, он разжал кулак – кубик сахара. Из глубины денника послышался легкий звук ноздрей, втягивающих воздух, принюхивающихся к запаху. Появилась темная морда, слизала сахар и тронула жокея за плечо.

Разрозненные судьбы Рыжего Полларда, Тома Смита и Чарльза Говарда наконец пересеклись. Пришло время работы.