Том Смит и Сухарик

(Отдел специальных коллекций библиотеки Университета Южной Калифорнии)

С лиц конюхов не сходила гримаса боли. Каждый раз, когда они проходили мимо денника Сухарика, конь бросался на них с широко открытым ртом, плотно прижатыми ушами и зловещим прищуром, и он не шутил. Только небо могло помочь бедолаге, которому приходилось заходить внутрь, чтобы выгрести навоз или почистить коня. Все недоумевали, о чем только думал Смит. Сухарик был в ужасном состоянии: без конца шагал по деннику, бился в истерике, только завидев седло, весил на двести фунтов[75] ниже нормы и был постоянно уставшим. Он был таким худым, что кто-то заметил: на его бедрах можно было спокойно вешать шляпы. Однако есть он отказывался. Да и левая передняя нога выглядела плохо.

Как и с каждой новой лошадью, Смит пристально изучал Сухарика, когда был рядом, и размышлял о нем в его отсутствие. Первое, что следовало попробовать, решил тренер, – это обезвредить коня. Игнорируя клацающие зубы и прижатые уши, он окружил его лаской и угощал морковками. Затем он применил одно из древнейших средств от лошадиной тоски – животное-компаньона. На ипподромах всегда обитает пестрая компания зверей, и лошади, будучи животными социальными, обычно с ними дружат. Компаньоны у скаковых лошадей были самые разные – от немецких овчарок до кур. С лошадьми Фицсиммонса жил трехлапый кот: из фрагмента конской сбруи тренер смастерил для него маленький деревянный протез и наблюдал, как кот научился ловить мышей одной лапой, а другой – оглушать их ударом «дубины». На одном аризонском ипподроме всеобщей любимицей была обезьяна, пока она не начала открывать все водопроводные краны у конюшен и срывать с крыш черепицу.

Смит решил попробовать козу. Он раздобыл девочку по кличке Усатая и поместил к Сухарику в денник. Вскоре после обеда конюхи увидели, как Сухарик кружит, держа несчастную козу в зубах, и размахивает ей из стороны в сторону. Затем он швырнул Усатую через ворота, она шлепнулась об пол. Конюхи поспешили на помощь.

Тогда Смит выбрал товарища, который мог выдержать жесткое обращение. В конюшне он держал коня-компаньона Тыкву. Широкий как танк и желтый как маргаритка, Тыква, или Тыковка, как звали его работники, когда-то был пастушьей лошадью в Монтане. На ранчо он переживал всякое, в том числе и нападение быка, оставившее впалый шрам у него на крупе. Тыковка был ветераном, встречавшим все превратности с добродушным спокойствием. Такого, как выражались конники, «и бомба не возьмет». Смит понял, какую службу может сослужить такой конь, поэтому возил его вместе со скакунами и ездил на нем верхом по ипподрому. Тыковка был компаньоном и в целом оказывал успокаивающее воздействие, он был дружелюбен со всеми лошадьми, а для непокорных становился кем-то вроде отца. Он мог усмирить всю конюшню. После того как Сухарик выселил козу, Смит привел Тыковку. Взаимное обнюхивание при встрече не вызвало враждебности, и тренер решил дать Тыковке новое задание. Он поместил коней в соседние денники и снес стену между ними. Кони общались и быстро подружились. Они будут жить и работать вместе до конца своих дней.

Эксперимент с Тыковкой был так успешен, что Смит начал собирать и других компаньонов для Сухарика. В какой-то момент на конюшню Говарда забрел бродячий пес, маленький и пятнистый, и начал путешествовать с ними. Пса назвали Покателл, у него были удивительно торчащие уши, круглые как тарелки и раза в три больше нормальных. Покателл полюбил Сухарика и начал спать у него в деннике по ночам. Маленькая обезьянка Джо Джо, неизвестно откуда взявшаяся, также предпочитала компанию Сухарика. Сухарик спал с Тыковкой поблизости, Джо Джо у шеи и Покателлом на животе и стал успокаиваться.

Следующей проблемой стало его больное и истощенное тело. Смит приготовил в домашних условиях мазь и нанес коню на ноги. Чтобы мазь не вытерлась о солому, когда конь лежал, и чтобы защитить его разбитые ноги от дополнительных синяков и ушибов, тренер взял за правило плотно заматывать его ноги по колено в хлопковые бинты, которые кто-то однажды сравнил с обмотками солдат в Первую мировую. Смит также тщательно следил за рационом Сухарика. Он кормил его высококачественным сеном тимофеевки, выращиваемой в Северной Калифорнии, о котором он узнал, когда начал работать тренером. Что касается овса, он кормил Сухарика тщательно отмеренными порциями элитного белого сорта из долины реки Сакраменто. А прочитав статью о питании сборной гребцов Вашингтонского университета, Смит проследил, чтобы конь получал с кормом достаточно кальция. Подстилкой у Сухарика служил толстый слой непылящей рисовой соломы.

Как только Сухарик обжился в Детройте, Смит повел его на ипподром размять ноги. Это был полный провал. Сухарик не скакал, а бесился: когда всадник просил его ускориться, он замедлялся, когда пытался придержать его, он рвался вперед и бился, как пойманный на крючок марлин. Его разворачивали влево – он уворачивался вправо, направляли вправо – он дергался влево. Замученному наезднику ничего не оставалось, как держаться за его шею изо всех сил. Смит наблюдал, следуя глазами за жеребцом, пока тот носился по ипподрому, словно порхающий мотылек.

Смит понимал: соревновательные инстинкты Сухарика вывернуты наизнанку. Вместо того чтобы направлять усилия на борьбу с соперниками, он боролся с людьми, которые пытались заставить его бежать. Он привык сопротивляться любой команде и наслаждался противостоянием, получая удовлетворение от страданий и гнева своего наездника. Смит знал, что делать: нужно было убрать всякое принуждение и позволить коню узнать радость скорости. Он крикнул всаднику: «Отпусти его».

Всадник послушался, и Сухарик понесся вместе с ним, попытавшись было перескочить ограждение у внутренней бровки, однако не встретил сопротивления в поводьях. Он совершил полный круг на максимальной скорости, но Смит не сказал остановиться, так что он пошел на второй круг, ныряя и виляя.

Пробежав галопом что есть мочи две мили, скача зигзагами по всей дорожке, Сухарик выбился из сил. Он встал посреди дорожки, тяжело дыша. Берейтор просто сидел, позволяя коню решить, что делать. Идти было некуда, кроме как домой. Сухарик развернулся и пошел на конюшню по собственному желанию. Смит встретил его морковкой. Ни тренер, ни наездник не подняли на него руку, но конь выучил урок, который превратит его из необузданного жеребца в послушного и довольного скакуна, – его больше не будут принуждать делать что-то против его воли. Больше он не боролся с наездниками.

После той бешеной гонки Смит впервые дал Полларду сесть на Сухарика, чтобы посмотреть, как тот поведет себя с конем. Поллард поездил на нем, изучая. Сухарик особо не старался, и Поллард вернулся с ним на конюшню. Тренер и жокей переговорили: Поллард сказал Смиту, что хлыст, который так вольно применял Фицсиммонс, придется убрать и использовать только при крайней необходимости. Поллард увидел, что, если коня принуждать, он будет только сопротивляться. Смит понял, что нашел нужного жокея.

Оба твердо решили, что позволят Сухарику делать, что он хочет. Смит распорядился, чтобы коня никогда не беспокоили, пока тот спит, ни при каких обстоятельствах. Всадники и конюхи порой ждали часами, пока жеребец проснется, чтобы приступить к работе, а Сухарик пользовался этим на всю катушку: «По утрам он просыпается как хитрый старый плут», – говорил Поллард. «Знаете, Сухарь как престарелый джентльмен, не любит вставать ни свет ни заря. Когда заходишь в денник, он лежит там неподвижно, как старая тряпка, и подглядывает за тобой одним глазком: поверил ли ты, что он ужасно болен. Ему бы удалось нас провести, но мудрый старина Том Смит знает его как облупленного».

Полларду и другим берейторам сказали просто опереться ему на шею, сидеть тихо и опустить поводья, чтобы конь сам выбирал скорость. Смит заканчивал все тренировки на финишной черте и таким образом научил Сухарика, что ему нужно обогнать остальных лошадей, прежде чем он проскачет под проволокой[76]. На ипподромах вдоль дорожки установлены столбы, по которым жокеи понимают, сколько доль мили остается до финиша. Поллард обнаружил, что после каждого столба Сухарик ускорялся, так что ему не приходилось сдерживать того в начале тренировки – конь и так понимал, что по-настоящему нужно бежать на финишной прямой. «Зачем сдерживать? – скажет Поллард позже. – Он знает столбы лучше, чем я сам».

В течение следующих нескольких недель Поллард и Смит обнаружили, что упрямство было лишь одним из недостатков Сухарика. Он ради развлечения резко останавливался посреди тренировки, подбрасывая жокея себе на шею. Он также пылал особой любовью к внутреннему бортику. Он соглашался бежать, только если практически нависал над ним. Как думал Смит, это было результатом тренировок Фицсиммонса, который всегда ставил его у внутренней бровки. Вдали от бортика Сухарик замедлялся и был готов сделать все, чтобы вернуться, в том числе внезапно свернуть в сторону. Это создавало две проблемы: во-первых, внутренний край был самой нижней частью слегка скошенного овала дорожки, поэтому там скапливалось больше всего воды, и поэтому во время или после дождей бежать с той стороны было тяжелее и медленнее. Во-вторых, так было легче застрять в сутолоке у бортика. Любая лошадь, которая отказывалась скакать ближе к внешней стороне, серьезно рисковала.

Пытаясь сосредоточить Сухарика на деле и не дать ему отвлекаться на бортик, Смит надел на него шоры, позволяющие смотреть лишь строго впереди себя. Он вывел коня на тренировку утром, когда работники ипподрома, желая сберечь затоптанную внутреннюю сторону дорожки, выставили вдоль бортика деревянные ко́злы, чтобы держать лошадей в стороне. Смит надеялся, что Сухарик будет скакать вдоль козел и отучится от бортика. Однако конь свел на нет все усилия: он нырял к ограждению в промежутках между препятствиями, выскакивал наружу, чтобы их обойти, затем снова нырял внутрь. Смит не прекратил попытки и в итоге достиг некоторого результата. Совсем отучить Сухарика от внутренней бровки не получилось, так что тренер извлек пользу из этой привычки: поскольку конь сопротивлялся прямым попыткам управления, Смит сказал своим наездникам корректировать скорость коня при поворотах. Когда нужно было, чтобы Сухарик ускорился, наездник направлял его к внутреннему краю, когда нужно было сбросить скорость – к внешнему.

Но самым тяжелым было поведение Сухарика в стартовом боксе. Внутри металлической клетки он неистовствовал и брыкался, мучая помощников стартера и напоминая всем своего отца Сухаря. Чтобы остановить истерики в боксе, Смит применил смелый метод: каждое утро он заводил его в бокс и просил стоять смирно. Рискуя жизнью и здоровьем, Смит вставал прямо перед конем. Когда Сухарик начинал биться, чтобы выбраться, Смит сохранял спокойствие, поднимал руку и жестко хлопал по его груди и плечам, пока тот не замирал. Когда конь стоял неподвижно, не двигался и Смит. Когда тот шевелился, Смит хлопал снова. Утро за утром они приходили в бокс и повторяли урок. «Лошадь надо учить всему не спеша, – объяснял позже Смит, – простые регулярные повторения сделают свое дело». Результат был поразительный: конь начал расслабляться в боксе. «Сухарик все понял довольно быстро, он мудрая сова». В итоге Смит смог добиться, чтобы Сухарик стоял внутри до десяти минут не шелохнувшись.

Смит также постарался, чтобы у Сухарика был режим. Он получал завтрак, когда просыпался, обычно в половине пятого, в пять его денник убирали, а его самого приводили в порядок, в восемь следовала длительная пробежка с Тыковкой. Для лошадей завершение интенсивной тренировки сопряжено с опасностью: если после стремительного галопа их резко остановить (как издавна говорили ковбои, «вымотать и оставить в мыле»), то может произойти болезненный спазм основных групп мышц. Помимо этого, могут возникнуть колики, которые способны закончиться летальным исходом. По этой причине тренировку необходимо завершать медленно, постепенно замедляясь примерно полмили после забега, а затем совершить длинную прогулку шагом. Для Сухарика это означало, что после каждой тренировки его накрывали попоной и «отшагивали» примерно полчаса, пока он не остынет и не высохнет. Затем он принимал теплую ванну, сушился и шел за конюхом в денник, где ему наносили на ноги мазь и обертывали защитными бинтами. В одиннадцать он обедал, потом перекусывал сеном до самого ужина в пять. После этого конь ложился спать, а его конюх Олли устраивался рядом на кушетке. Сухарик строго соблюдал режим, а Смит, невзирая на погоду, приходил проведать его каждый вечер перед сном примерно в восемь.

Смит дал Сухарику время научиться доверять себе и Полларду. И Сухарик научился – заслышав низкий голос Полларда на конюшне, он высовывался из денника, чтобы поприветствовать его. Когда Поллард, называвший Сухарика «папашей», читал газету рядом с денником, Сухарик, охлаждающийся после тренировки, уводил коновода[77] с маршрута, чтобы обнюхать руки жокея. Когда Смит выводил его из денника, ему даже не требовалась веревка – конь сам следовал за тренером повсюду, суя нос ему в карманы. Смит разговаривал с конем почти беззвучно, звал его «сынок» и слегка касался, когда нужно было его развернуть. Сухарик понимал Смита и всегда выполнял просьбы тренера. В моменты нерешительности он останавливался и глядел на него. В его присутствии конь расслаблялся. Смит научил его доверять себе и наезднику, и это подготовило их к испытаниям, которые выпадут на долю всех троих в последующие пять лет. «(Смит) умел завоевать доверие лошади, – вспоминал Кит Стаки, один из берейторов Сухарика, – я не знал никого лучше в этом деле».

В результате долгого и тщательного обучения Сухарик начал понимать, что к чему. Когда прекратилось принуждение, его инстинкты снова проявились, и вернулась врожденная любовь к бегу. Поллард использовал хлыст не как средство насилия, а как знак: один легкий удар по крупу за одну восьмую милю от финиша и еще один на подходе – сигнал, что пора поднажать. Сухарик стал ожидать их и реагировал молниеносно. «Если обращаться с ним, как с джентльменом, он будет стараться ради вас что есть силы». И хотя конь на тренировках все еще дурачился и устраивал фокусы, он развивал прекрасную скорость.

Спустя две недели Смит был готов отправить его на соревнования. Говард согласился.

В конце августа Сухарика решили испытать на хороших скачках со ставками в Детройте. Тут ему не повезло: в соревновании участвовала Мёртлвуд – лучшая кобыла в стране. Совсем еще неопытный, Сухарик бросался из стороны в сторону и рано вырвался вперед с несколькими другими скакунами в попытке угнаться за Мёртлвуд. На бэкстретче[78] он шел неплохо, но затем, ни с того ни с сего, уперся передними ногами и резко сбросил скорость, оказавшись среди отстающих. Впереди Мёртлвуд ушла на недосягаемое расстояние, а местная звезда Профессор Пол тщетно пытался ее догнать.

Из-за своей эмоциональной вспышки Сухарик потерял надежду на выигрыш, однако, когда Поллард вывел его на финишную прямую и попросил сосредоточиться на беге, Смит увидел то, что никогда не забудет. Сухарик стал прорываться вперед в погоне за Мёртлвуд, хотя она и летела по дорожке быстрее, чем кто-либо до нее на «Детройт-Фэйр-Граундс». Сухарик слишком отстал, чтобы догнать лидера или Профессора Пола, но его рывок принес ему четвертое место, он финишировал всего на четыре корпуса позади Мёртлвуд, установившей рекорд ипподрома. Но, что вселяло еще больше надежды, на финишной прямой уши Сухарика стояли торчком – признак, что конь бежал осознанно. «В тот день он проявил две прекрасные черты, – вспоминал Смит позже, – он показал мне скорость и стойкость. С ним случилась неприятность, но по тому, как он навострил уши, я понял – если мне удастся раскрыть его потенциал, он станет чемпионом».

Понимал это и Поллард. Соскочив с седла, он подбежал к Говарду:

– Мистер Говард! Этот конь способен выиграть «Санта-Аниту»!

Тот рассмеялся.

В следующий раз, 2 сентября на скачках «Ромер гандикап», Сухарика опять преследовала неудача. Он рано возглавил гонку, но прошел поворот по слишком широкой дуге и отстал, оказавшись четвертым. Поллард попытался подогнать его, но скачущие рядом лошади мешали им почти до конца забега, когда Сухарик наконец вырвался вперед и понесся что было сил, почти догнав Профессора Пола на финише. Смит остался доволен. Он решил, что конь готов к задаче посложнее.

7 сентября Смит вывел Сухарика на Губернаторский гандикап. Эти скачки не играли роли в общеамериканском зачете, однако для Детройта они были важным событием сезона. Шансы выиграть были малы по двум причинам: в забеге также участвовали Профессор Пол и Сахар, победивший в «Санта-Анита гандикап» с Джорджем Вулфом. Теперь Сахаром управлял новый наездник, а сам он был уже не тот, что раньше. Увидеть скачки пришли двадцать восемь тысяч болельщиков (крупнейшая аудитория за всю историю скачек в Мичигане), в их числе Чарльз и Марсела Говард.

Их ждало завораживающее зрелище. Сразу после старта Поллард пристроился за ранним лидером Биографией, задавшим бодрый темп. После первого поворота, выходя на длинную прямую, Поллард держал Сухарика на хвосте у Биографии. На втором повороте он заметил открывшееся окно рядом с бортиком, проскочил туда и оказался впереди. Пока Биография пытался догнать Сухарика, Профессор Пол пронесся мимо со стороны трибуны. Посередине дорожки Сахар работал своими длинными ногами и ускорялся, нацелившись на первое место. Так четыре скакуна повернули снова и вышли на финишную прямую. Поллард, как говорят жокеи, задал Сухарику вопрос.

Сухарик впервые в жизни отозвался. Поллард пригнулся в седле и скакал что было мочи. Четверка лошадей неслась к финишу почти на равных, с Сухариком на полкорпуса впереди. Биография сдался первым. Профессор Пол, несущий лишь девяносто девять фунтов (на десять меньше, чем Сухарик), приближался со своей легкой ношей, сокращая дистанцию, а Сахар догонял их с внешней стороны дорожки. На середине финишной прямой зашоренная морда Профессора Пола была уже у бедра Полларда, а Сахар дышал им в спину. Еще через несколько футов Профессор Пол миновал локоть Полларда и все еще ускорялся. Тогда отстал Сахар, и остались лишь Сухарик и Профессор Пол, который с каждым броском сокращал отрыв. Толпа вскочила с кресел: Поллард лег Сухарику на холку, левой рукой держал поводья, правую прижимал к шее коня и, повернув голову, не сводил глаз с широкой проточины[79] Пола. За несколько футов до финиша Профессор Пол поравнялся с шеей Сухарика. Но было уже поздно – Сухарик победил.

Рыжий Поллард только что выиграл четвертые скачки со ставками за одиннадцать долгих лет в седле. Он светился от счастья и поскакал в сторону ликующих зрителей, затем развернулся к трибуне. Под ним Сухарик подпрыгивал, размахивая хвостом высоко в воздухе. Он пожевал удила, покачал ухом перед фотографами у бортика, снимающими его для утренних газет. Поллард отвел его назад на площадку для победителей, соскочил вниз и подбежал к Говарду, который сиял, как школьник. Это были всего лишь неплохие скачки со ставками на небольшом ипподроме, но для нашей троицы они были все равно что стотысячник.

Началась церемония награждения. На завешенной громадным американским флагом площадке, где толпились высокопоставленные лица в деловых костюмах, Марсела смущенно улыбнулась вице-губернатору, протянувшему ей огромный серебряный кубок. Поллард снял кепку, его волосы потемнели от пота. Он наклонил голову так, чтобы здоровый глаз видел камеру, и встал позади Марселы, совсем маленький рядом с кубком. Смит, мрачный и призрачный, стоял рядом. Он сложил губы в привычную недовольную гримасу, уголки рта симметрично изогнуты вниз, а пепельного цвета голова идеально сливалась с белыми облаками. Говарда, веселого и улыбающегося во весь рот, чуть не оттеснили с площадки. Сфотографировавшись, они надели Сухарику на спину новую попону с вышитой надписью «Губернаторский гандикап – Детройт». Говард нежно поддерживал морду коня в руках, пока еще делали снимки. Смит находился рядом, не обращая внимания на вспышки затворов, и внимательно осматривал своего коня. Покрытый попоной до земли, Сухарик стоял ровно, в позе победителя, с высоко поднятой головой и навостренными ушами. Взгляд был устремлен на горизонт, ноздри раздувались с каждым выдохом, и он со спокойной уверенностью перекатывал удила во рту.

Это был новый конь.

В пятидесятом забеге своей карьеры Сухарик наконец понял правила игры. Смит и Поллард открыли в нем то, что Смит назовет «врожденной любовью к бегу, какую я не встречал ни у одной лошади». Несмотря на угрюмый вид, Смит был доволен.

Конь преобразился. В конюшне он превратился в неотразимого неженку и обжору: «Такого джентльмена я еще не встречал», – удивлялся Смит. А на дорожке, которая раньше была ареной для борьбы, теперь он показывал ошеломляющую скорость и бульдожье упорство. Смит пока не хотел слишком давить на него. Он все больше думал, что Поллард был прав насчет победы в гандикапе «Санта-Анита».

Вероятность участия Сухарика в стотысячнике и других похожих соревнованиях ставила перед Смитом новую проблему – вес. Ипподромы выживали, привлекая игроков, а для игроков наименее привлекательными были те забеги, где побеждали фавориты, поскольку их выигрыш приносит минимальные проценты. Чтобы сделать скачки более конкурентными, ипподромы организовывали гандикапы, в которых секретарь, также называемый гандикапером, назначал более успешным скакунам больший вес. Это давало шанс аутсайдерам и увеличивало число ставок. Не все скачки являются гандикапами: в скачках «Тройной короны», например, все жеребцы несут сто двадцать шесть фунтов[80], однако большинство соревнований высшей лиги для лошадей старшего возраста – гандикапы, включая и «Санта-Аниту». И хотя Сухарик теперь был достаточно хорош для «Тройной короны» и, вероятно, с легкостью бы победил, он упустил свой шанс – на эти скачки допускали лишь трехлетних, а ему вот-вот должно было исполниться четыре. Так что Смит готовил его к гандикапам и стотысячнику. Разрешенный вес для главного забега еще пока не назначили, и Смит желал сохранить талант жеребца в секрете как можно дольше, чтобы секретарь назначил ему вес поменьше. Поэтому Смит держал Сухарика поближе к Детройту, где конь присовокупил к победе в Губернаторском гандикапе впечатляющий результат в гандикапе имени Гендри[81]. Затем Смит отправил его южнее, на «Ривер-Даунс» в Цинциннати, где он почти выиграл еще два небольших соревнования со ставками.

Именно в Цинциннати хозяева Сухарика осознали, с каким фанатизмом он готов был соревноваться. Несведущие люди могут отмахнуться от идеи, что у лошадей есть честолюбие, как от глупого антропоморфизма, однако их поведение не оставляет сомнений: те, чья жизнь связана с лошадьми, видят это каждый день. Скакуны, потерявшие своих наездников во время забега, несмотря на это, почти всегда стараются выиграть – они стремятся вперед и иногда радостно встают на дыбы, обогнав последнего соперника. Недавно отнятые от матерей жеребята носятся по паддоку несколько раз в день, изо всех сил пытаясь обогнать друг друга. Даже старые жеребцы, покинувшие скаковую дорожку десятки лет назад, все равно соревнуются друг с другом вдоль оград племенных ферм. Как отмечал Джордж Вулф, проигравшие совершенно очевидно проявляют черты подавленности, грусти, даже стыда. А победители хвастливо шествуют с навостренными ушами. «Хорошим лошадям не надо говорить, выиграли они или нет, – говорил он, – они сами знают. Наверное, им от природы это дано». Люди не единственные создания, стремящиеся к первенству и ненавидящие вторые места. Тот огонь, который делал Сухарика раздраженным и непослушным, теперь поддерживал в нем непреодолимое стремление к победе.

Впервые оно проявилось во время изнурительной тренировки вместе с другим конем Говарда – отличным спринтером Экспонатом. Сухарик обогнал его, но вместо того, чтобы уйти вперед, он замедлился и скакал рядом, поддерживая достаточную скорость, чтобы Экспонат оставался чуть-чуть позади. Экспонат старался изо всех сил, но Сухарик все время контролировал скорость, сохраняя небольшое преимущество. Казалось, он дразнит соперника. Так они скакали несколько фурлонгов, пока Экспонат внезапно не остановился. С того дня он отказывался работать с Сухариком.

Такое поведение повторялось бесчисленное количество раз в последующие несколько лет и стало визитной карточкой Сухарика. Казалось, ему доставляет извращенное удовольствие мучить и унижать своих соперников, замедляться, чтобы поиздеваться над ними, фыркать им в морды, скача мимо, сбрасывать скорость, оказавшись впереди, чтобы другие могли с ним поравняться, а затем уничтожить все их надежды убийственным рывком вперед. Пока другим лошадям, чтобы победить, нужна была лишь скорость, Сухарик прибегал к устрашению.

Найти ему партнера для занятий сразу стало проблемой. Сухарик методично избавлялся от лошадей Говарда на утренних тренировках, задорно дразня их во время бега. Он нажил себе врагов по всей конюшне. Иные впадали в уныние – Сухарик умел убить всю радость от соревнований у любого хорошего скакуна. Ярким примером стал прекрасный аргентинский конь Сабуэсо. Однажды утром, во время короткой тренировки накануне скачек он одолел Сухарика и вернулся на конюшню, горделиво задрав нос. Поллард поклялся отомстить. Вскоре состоялась следующая встреча. «Я просто обрушил Сухарика на него», – хвастался Поллард. Сухарик посрамил Сабуэсо.

Тот отказался есть и не спал несколько дней. «Мы с трудом привели его в чувство, – вспоминал Поллард, – он обижался и дулся, будто говорил: “Хочу назад в Аргентину”». В итоге Смиту пришлось убедить Сабуэсо, будто Сухарик покинул конюшню. Он держал жеребцов как можно дальше друг от друга, и, когда Сухарика вели мимо денника Сабуэсо, Поллард или Смит закрывали ворота, чтобы тот его не видел. «Кажется, аргентинец поверил, что забияка уехал, – сказал Поллард. – В любом случае с ним сейчас все в порядке. Он неплохой конь. Как гранитный камушек. Но знайте – до Сухарика ему далеко».

Психологические атаки Сухарика приводили к проблемам бо́льшим, чем просто уязвленная гордость. Если он слишком увлекался тем, чтобы утереть нос определенному скакуну, он рисковал не суметь снова набрать скорость, когда его настигали другие. К счастью, хотя Сухарик обожал издеваться, когда ему бросали вызов, все игры заканчивались – в борьбе он был крайне серьезен. Когда Смит наблюдал его в поединке с другим скакуном, в памяти всплывали мустанги из его прошлого. «Видели когда-нибудь, как дерутся два жеребца? – спрашивал он позднее. – Они кажутся на равных, чаще всего это так и есть, но у одного есть тот последний запас отваги и энергии, которым он и побеждает другого. У Сухарика он есть».

После победы над Экспонатом Смит решил, что Сухарик готов взяться за что-то посложнее. У западных нуворишей был новый «Санта-Анита гандикап», но Восток, где располагались элитные организации конного спорта и были сосредоточены старейшие и самые уважаемые соревнования и конюшни, обладал бо́льшим престижем и статусом. В октябре 1936 года Сухарик вышел из вагона и оказался на ипподроме «Эмпайр-Сити» в Нью-Йорке. Он пока еще не был достаточно хорош, чтобы попытать силы в крупнейших соревнованиях на Восточном побережье, так что Смит подал заявку на «Скарсдейл гандикап» – скачки со ставками среднего уровня. Мало кто из зрителей обратил внимание на Сухарика, который занимал в рейтинге турнира второе место с конца.

Коню потребовалась одна минута сорок четыре секунды, чтобы изменить их мнение. В борьбе в одном из самых безумных забегов сезона Поллард увел Сухарика от цепной реакции столкновений на дальнем повороте, обошел соперников и погнал коня вперед в лихорадочной попытке догнать лидеров. На чрезвычайно напряженном финише Сухарик опустил голову и выиграл с отрывом лишь в несколько дюймов[82]. Фотофиниш зафиксировал этот момент: плотная толпа лошадей тянется к финишной черте, уши прижаты, и зубы оскалены в страшном напряжении. А впереди всех, с бойко торчащими вперед ушами, виднелась массивная неприглядная голова Сухарика. Пустяки!

Неделю спустя Говард встретился со Смитом:

– Поедем в Калифорнию. Легкий бриз с залива Сан-Франциско пойдет нам на пользу.

Смит согласился, он считал, что Сухарику нужен отдых.

Задачей было доставить его туда. В 1930-х перевозить лошадей на дальние расстояния можно было лишь по железной дороге. Путешествие через всю страну было тяжелым испытанием – пять дней стука, качки и подпрыгивания в ограниченном пространстве. Большинство чистокровных верховых поездки на поезде так выматывали и мучили, что лишь немногих можно было вывезти за пределы их региона. В случае с Сухариком у Смита были основания для беспокойства. Еще в Саратоге, только увидев поезд на Детройт, жеребец запаниковал так сильно, что по животу струился пот.

В то время как другие скакуны Говарда поместились в стандартные вагоны для лошадей, Сухарик заработал для себя ВИП-место – отдельный, специально оборудованный пульмановский вагон[83]. Полвагона было по колено завалено соломой, половину оставили свободной, чтобы он мог размять ноги. Смит наблюдал, как Сухарик поведет себя. Он зашел и прилег. Большую часть дороги он проспит. Смит сел в последний вагон и на каждой остановке приходил проверить своего коня.

Они повторяли путешествие Чарльза Говарда в его молодости, тридцать лет назад.

– Мы едем назад, – сказал бывший мастер по велосипедам своим друзьям. – И когда мы вернемся, тогда держитесь!