Смертельно раненный жокей Уоллес Лишман лежит на скаковой дорожке ипподрома «Бей-Медоус» после столкновения его коня с другой лошадью, 1939 год

(журнал «Терф энд спорт дайджест»)

Субботним днем в июле 1938 года на автобусную станцию в городе Колумбус, штат Огайо, забрел изголодавшийся подросток. Он выглядел потерянным и не понимал, где находится. К нему подошел полицейский и попытался поговорить, но, казалось, мальчик не помнил своего имени. В карманах офицер нашел 112 долларов, билет на автобус до Питерсберга, штат Иллинойс, и документы на имя Томаса Дауэлла, малоизвестного местного жокея. Видя смятение Дауэлла, офицер отвел его в участок, где полицейский хирург попытался выяснить, что с ним случилось. Дауэлл продолжал молчать, все еще пребывая в глубоком потрясении. Опасаясь, что мальчик может пострадать, если его отпустить, доктор посадил его в камеру временного содержания и пошел звонить его матери.

Когда офицер отлучился, Дауэлл снял ремень, затянул вокруг шеи и повесился.

Когда слух о самоубийстве достиг ипподрома, никто не удивился. За свою короткую карьеру Дауэлл узнал то, что давно было известно Рыжему Полларду, Джорджу Вулфу и бесчисленному количеству наездников: жокеям живется паршиво. Ни один другой спорт не приносил спортсменам столько страданий. Жокеи жили тяжело, впроголодь и часто умирали молодыми – под копытами лошадей или под тяжестью своего призвания. Три года Дауэлл терпел все трудности работы жокея: измывался над собственным телом, чтобы удержать неестественно низкий вес, по утрам пресмыкался, чтобы ему разрешили сесть верхом, после обеда получал жестокие взбучки и напрасно ждал «большого коня», который бы спас его от нищеты и опасности. Дауэлл был лишь одним из многих, и все работники ипподрома это знали. Его жизнь ничем не отличалась от жизни почти любого другого жокея. Этого тяжкого бремени Дауэлл не выдержал.

Жокеи прозвали весы «оракулом» и рабски ему служили. В 20-е и 30-е годы лошадям на скачках обычно полагалось нести вес от 83 до 130 и более фунтов[59], в зависимости от уровня лошади и важности турнира. Наездник мог превысить установленный вес не более чем на пять фунтов[60], иначе его снимали с соревнования. Некоторые тренеры разрешали отклоняться от нормы лишь на полфунта[61]. Чтобы быть допущенными до участия в любых скачках, кроме самых престижных, жокеям необходимо было весить не более 114 фунтов[62]. Те, кто соревновался в повседневных забегах, должны были исхудать еще примерно на пять фунтов, а жокеи низшего уровня не могли превысить 100[63]. Чем легче был жокей, тем большим числом лошадей он мог управлять. Эдди Аркаро писал: «Некоторые наездники разве что не отпиливали себе ноги, чтобы уложиться в нормативы».

Лишь немногие жокеи были от природы достаточно миниатюрны, чтобы без труда соответствовать требованиям, и вызывали жгучую зависть всех остальных. Большинство из них были подростки, которым еще предстояло вытянуться. Чтобы не терять попусту время и деньги, воспитывая и поддерживая мальчиков, которые в итоге вырастут и не смогут работать, тренеры, заключавшие контракты, проверяли размер ноги каждого претендента в «жуки», поскольку большая стопа почти со стопроцентной точностью предсказывала будущий скачок роста. Другие также узнавали рост и вес братьев и сестер кандидата. Тренер Вуди Стивенс, начавший свою карьеру в 20-е годы в качестве «жука», всегда знал, что ему в этом отношении повезло. Допуская его к работе, тренер проглядел его сестру, местную звезду баскетбола.

Практически все взрослые жокеи и большинство подростков от природы были склонны весить слишком много. Немного помогала хитрость, если удавалось не попасться. Один толстяк весом в 140 фунтов[64] стал легендой среди конников, когда обманул очень близорукого проверяющего, сделав так, чтобы весы показывали 110. Никто точно не знает, как ему это удалось, но предполагают, что он либо поставил ногу на нечувствительную часть весов, либо его помощник сунул хлыст под сиденье и приподнял его. Этот жокей продержался целый сезон, прежде чем его поймали.

Большинство жокеев выбирали более очевидный путь – жесткую диету на шестьсот калорий в день. Рыжий Поллард целый год не ел ничего, кроме яиц. Солнечный Джим Фицсиммонс признавался, что в годы работы наездником его обычный ужин состоял из пары листочков салата, причем, прежде чем съесть, он высушивал их на подоконнике. Из-за своего веса вода была главным врагом, и жокеи шли на самые радикальные меры, чтобы вывести ее из организма. Большинство не пили практически ничего. Обычной практикой было просить работников в жокейских открывать банки с газировкой, делая сверху дырку ножом для колки льда – так было невозможно выпить больше чем пару капель за раз. Вид и звук воды становился пыткой: Фицсиммонс старался избегать мест, где лошадей мыли, потому что смотреть на текущую воду было невыносимо.

Однако порог веса был таким низким, что почти полного воздержания от еды и питья не хватало. Нужно было избавиться от того минимума влаги и калорий, которые поступали в организм. Многие жокеи становились «рвотниками», засовывая пальцы в горло, чтобы их стошнило. Другие жевали жвачку, чтобы вызвать слюноотделение: Томми Лютер умел выплевать до полуфунта за несколько часов. Еще были потогонные процедуры, где первое место занимали «дорожные тренировки», практикуемые Рыжим Поллардом и Джорджем Вулфом. Они надевали плотное нижнее белье, застегивали на себе резиновый костюм, укутывались в зимнюю куртку с капюшоном и шерстяные попоны и наматывали круги по ипподрому, лучше всего под палящим солнцем. Стивенс вспоминал, как жокеи собирались поиграть в боулинг в полной экипировке для «дорожной тренировки», такие разгоряченные, что при каждом шаге из ботинок вытекал пот. После тренировки следовала турецкая баня, где жокеи сообща потели по утрам. Спортивный журналист Джо Палмер высмеял такие методы сушки в статье о жокее Абелардо Де Ларе: «Чтобы пройти по весу, Де Ларе нужно сгонять с потом около двух фунтов в день. В прошлом году, по собственным подсчетам, он сбросил около шестисот фунтов таким образом. А поскольку Де Лара весит 110, нетрудно подсчитать, что, если бы он не сгонял вес так часто, то был бы уже чуть за 700 фунтов».

Большинство жокеев пили любое слабительное, чтобы вывести из организма жидкость. Диарея стала постоянной спутницей многих наездников, некоторые из которых превратились в мастеров опорожнения кишечника. Хелен Лютер однажды видела, как один наездник зашел на весы, но увидел, что весит больше, чем разрешено нести лошади. Тогда он крикнул проверяющему подождать, понесся в уборную, вернулся через пару минут еще с приспущенными штанами и уложился в норматив. Такого результата можно было добиться с помощью множества средств, включая тошнотворный раствор сульфата магния, который запивали двумя шотами ржаного виски, чтобы подавить рвотный рефлекс, отвар ипомеи, обладающий естественным слабительным эффектом, или омерзительную микстуру в бутылках под названием «Плутонная вода».

Однако непревзойденный лидер среди слабительных родился в изобретательном уме массажиста Фрэнка Хоули по прозвищу Француз. Он караулил в жокейской, одетый в вызывающий доверие белый халат из медицинских сериалов, и был самопровозглашенным безумным ученым в мире конного спорта. В ослепительно-белом тренажерном зале у него было припасено все для потери веса: электрические одеяла, инфракрасные лампы, кабины для электротерапии, печки, ультрафиолетовые излучатели, какие-то вибрирующие штуковины, резиновые спальные мешки и простыни. Он также изобрел особенно зловонную смесь, в которой жокеям следовало вариться до тридцати пяти минут (меньше, если начиналось головокружение) в обжигающе горячей воде с добавлением от трех до пяти фунтов сульфата магния, четверти белого уксуса, двух жидких унций аммиачной воды и загадочной пены, которую он называл «Крем Хоули». Он аккуратно подсчитывал, сколько веса он помог согнать наездникам – к 1945 году сумма составляла 12 860 фунтов, более шести тонн.

Одним из главных правил снижения веса по Французу было «стабильное и регулярное опорожнение кишечника». Чтобы создать средство с подобным эффектом, он колдовал бог знает над чем, пока не получил домашний препарат, дающий сногсшибательный результат. Едкое слабительное вышло таким эффективным, что Хоули выпустил его в продажу под подкупающе невинным названием «Стройный Джим». Старый жокей Билл Бак вспоминал его с содроганием: «От него можно было умереть». И он не шутил. Изобретенный Французом чистильщик кишок был настолько действенным, что бутылки с ним порой сами по себе взрывались в жокейском туалете. Опасаясь, как бы их собственные внутренности не постигла столь же феерическая кончина, даже жокеи побоялись его принимать, и экспериментальный «Стройный Джим» был слит в унитаз.

Для совсем отчаявшихся жокеев оставалась последняя надежда. Надо было найти нужных людей и заполучить особое средство – обычную капсулу, которая гарантировала потерю всех лишних килограммов. В ней находилась личинка ленточного червя. За короткий срок паразит прикреплялся к стенкам кишечника и высасывал питательные вещества. Фунты таяли как по волшебству. Когда же жокей достигал полного истощения, он мог обратиться в больницу, чтобы червя вывели, а затем вернуться на ипподром и проглотить новую капсулу. Вероятно, к такому средству прибегал Рыжий Поллард.

Лишая себя самого необходимого, жокеи проявляли недюжинную стойкость и дорого за это платили. Большинство все время пребывали в состоянии крайнего обезвоживания и недоедания и, как следствие, страдали от раздражительности, проблем с концентрацией, головокружения, крайнего утомления, тошноты, истощения и мышечных спазмов. «Рвотники», которым регулярно попадала желудочная кислота в рот, истощали зубную эмаль, а впоследствии теряли и сами зубы. На других временами нападала такая слабость, что, когда их подсаживали в седло, они тут же сваливались с него с другой стороны. Из-за обезвоживания они были так склонны к перегреву даже при самой умеренной температуре, что их помощники держали наготове баки со льдом, куда жокеи могли запрыгнуть, чтобы охладиться. Некоторые то и дело падали в обморок или галлюцинировали.

От напряжения организм отказывал. В канадском Уинсоре жокей Сонни Гринберг, желая сбросить достаточно веса, чтобы сидеть в седле, парился в турецком хаммаме, заливал в себя сульфат магния, смешанный с ипомеей, добрался из Детройта в Уинсор на катере (его тошнило всю дорогу), надел резиновый костюм поверх нескольких слоев теплой одежды и бегал круг за кругом по ипподрому. Затем он доковылял до леса, упал и либо уснул, либо лишился чувств. Проснулся он в луже собственного пота и попытался вернуть ясность сознания, выпив пол-унции виски. Когда он дотащил себя до весов, оказалось, что такими мучениями он сбросил десять с половиной фунтов за ночь. Но все было напрасно: к началу забега он уже так ослаб, что не мог держаться в седле. Он передал лошадь другому жокею, а сам вскоре ушел из конного спорта.

Гринбергу удалось избежать необратимых последствий, но другим, в том числе Фицсиммонсу, повезло меньше. Радикальное голодание винили в эпидемии смертельных легочных заболеваний, таких как пневмония и туберкулез, среди жокеев. Оно же могло приводить и к другим серьезным проблемам со здоровьем. Фицсиммонс однажды в течение суток принял слабительное, провел полдня в хаммаме, усиленно тренировался, утепленный несколькими свитерами и шарфом, и завершил все это, простояв час в нескольких дюймах от раскаленной промышленной печи. Он потерял целых тринадцать фунтов[65]. С заплетающимся языком и туманом в голове он выиграл гонку с минимальным отрывом, но впредь не осмеливался повторять такой режим похудения и быстро ушел из профессии. Вскоре он впервые почувствовал стреляющие боли от артрита, который страшно изуродует его тело. Он пришел к выводу, что тот ужасный день радикального сброса веса мог спровоцировать заболевание, сделавшее его инвалидом.

Наконец, были и последствия для психики. Стивенс рассказывал, что осознание того, что он больше не может так мучиться, стало «самым большим разочарованием в жизни». С этим чувством был знаком легендарный жокей XIX века англичанин Фред Арчер. Он впал в тяжелую депрессию, вызванную, возможно, постоянным приемом слабительного в тщетных попытках сбросить вес, и застрелился в возрасте двадцати девяти лет.

Чистокровный верховой конь – впечатляющая машина, сотворенная Богом. Достигая веса в 1450 фунтов[66], он может бежать на скорости сорока миль в час[67]. Наделенный быстротой реакции, намного превосходящей самого проворного человека, он за один скачок преодолевает двадцать восемь футов и умеет разворачиваться во мгновение ока. Его тело сочетает тяжесть и легкость и создано, чтобы лететь по воздуху быстрой стрелой. В его разуме отпечатан лишь один приказ – беги! Он разгоняется с потрясающим бесстрашием, преодолевая неудачи, усталость, а иногда и естественные возможности костей и сухожилий. Бегущий конь – это идеальная, природой созданная гармония формы и предназначения.

Управлять скаковой лошадью – все равно, что сидеть верхом на полутонной катапульте. Атлетизм жокеев не имеет себе равных: детальное исследование, проведенное лос-анджелесскими спортивными физиологами и терапевтами, показало, что среди атлетов в основных соревновательных видах спорта жокеи, вероятно, превосходят всех вне зависимости от весовой категории. Они и должны быть таковыми. Во-первых, нужны равновесие, координация и быстрая реакция. Все тело лошади постоянно двигается – ходят вверх-вниз голова и шея, активно сокращаются мышцы плеч, спины и крупа. Когда лошадь бежит, жокей не сидит в седле, а наклоняется над ним, опираясь всем весом на пальцы ног, стоящие в тонких металлический дугах стремян, которые болтаются примерно в футе от лошадиного хребта. Когда лошадь галопирует на максимальной скорости, жокей постоянно касается ее лишь внутренней стороной стоп и лодыжек, все остальное балансирует в воздухе. Иными словами, жокеи сидят на корточках на подвижной спине скакуна, что примерно как примоститься на решетке радиатора, пока машина несется на скорости по извилистой, ухабистой трассе в потоке других автомобилей. Такая позиция, по выражению исследователей из Университета Северной Каролины, «представляет динамический дисбаланс и баллистический потенциал». Центр равновесия такой маленький, что стоит только жокею слегка сменить положение, как он вылетит из стремян. Если он наклонится вперед больше чем на пару дюймов, падение почти гарантировано. Шея чистокровной верховой крупная в охвате, однако на удивление тонкая по ширине, как тело рыбы. Когда лошадь бежит, она двигает шеей вверх-вниз, и жокею сложно за что-то ухватиться, чтобы не рухнуть на землю под копыта.

Верховая езда чрезвычайно выматывает. Зачастую у юных учеников после первого круга по ипподрому так заплетаются ноги, что они не состоянии дойти до конюшни. Физическая сила не просто помогает выиграть – без нее не выжить. Однажды в середине гонки жокея Джонни Лонгдена выбили из стремян, и он полетел вниз перед табуном лошадей. Его спас наездник рядом, Джордж Танигучи, который был так силен, что сумел поймать Лонгдена одной рукой. Свою силу Танигучи не рассчитал и, пытаясь вернуть Джонни назад в седло, вместо этого перекинул через спину лошади. Лонгден оказался в том же положении теперь с другой стороны. Тогда наездник Рохелио Трехос, чья лошадь должна была растоптать Лонгдена, подался вперед, схватил жокея с легкостью игрока в бейсбол и вернул в седло также одной рукой. Невероятно, но Лонгден в тот раз победил. В «Дэйли рэйсинг форм» эту победу назвали «абсолютно невозможной».

Наездник на коне не просто пассажир. В победе он играет ключевую и сложную роль. Во-первых, жокей должен исключительно точно чувствовать темп на каждом фурлонге, или 1/8 мили. Стратегия важнее всего: бегущие впереди имеют бо́льшие шансы выиграть, если будут показывать средние или низкие промежуточные результаты[68], так у них останутся силы оторваться от догоняющих. В то же время догоняющие скорее выиграют, если будут держаться позади на умеренно высокой скорости, а затем обгонят уставших лидеров гонки на финишной прямой. Разница между высоким и низким промежуточным результатом зачастую меньше секунды, и жокей должен уметь их различать, чтобы наилучшим образом управлять конем. Талантливые жокеи обладают фантастической способностью угадывать темп с погрешностью 0,4–0,6 секунды и, при необходимости, могут вести лошадь на дистанции точно в том темпе, который требуется.

Позиция на дорожке также чрезвычайно важна. Скаковая лошадь – огромное создание, которому нужно большое пространство, а поскольку весит она полтонны и еще сто с лишним фунтов несет на спине, нельзя потерять инерцию или помешать ускорению. Если вы будете поворачивать по широкой дуге, то обеспечите себе свободный путь, однако заплатите высокую цену в виде лишнего расстояния, которое придется преодолеть лошади. На больших ипподромах жокеи, выбравшие простор, должны скакать на расстоянии до десяти «полос» от центра, что вынуждает их лошадей пробегать примерно на десять корпусов больше, чем лошади у внутренней бровки. Лучшие наездники стараются занять внутреннюю бровку, когда это возможно, но они рискуют. Поскольку все хотят бежать с этой стороны, лошади обычно скапливаются у ограждения так близко, что бедра и плечи жокеев соприкасаются, а стремена стучат друг о друга, из-за чего маневрировать бывает сложно либо вовсе невозможно. Устающие лидеры, задающие темп, обычно замедляются прямо перед группой, которая вдоль бортика, создавая «пробку».

Чтобы понять, заблокируют ли его при приближении к внутреннему бортику, жокей должен уметь различить мельчайшие детали в движениях лошадей и всадников впереди: как туго натянуты поводья, как высоко наездник приподнялся с седла, насколько четким и ритмичным остается галоп – все это, чтобы понять, сколько сил еще осталось у соперников. Чрезвычайно важно выполнять домашнюю работу: на финишной прямой либо на поворотах некоторых жокеев раз за разом уводит вправо или влево, и тот, кто, вооружившись этим знанием, пристраивается за такой лошадью у бортика, может обеспечить себе открытый путь, чтобы вырваться вперед. Если перед жокеем открывается зазор, он также должен чувствовать, достаточно ли у него времени, чтобы в него проскочить, хватит ли ему места и сумеет ли лошадь достаточно ускориться, чтобы успеть в него попасть. Если он все рассчитает правильно, то пробежит кратчайшим путем вдоль бортика, выиграв забег. Но если он ошибется, то может преградить путь другим лошадям и получить дисквалификацию, или ему придется резко притормозить и потерять в скорости, а то и вовсе упасть.

Конные скачки, где людям приходится управлять непредсказуемыми животными, скачущими тесными группами на бешеной скорости, в 1930-х годах, как и теперь, были сопряжены с огромной опасностью. Наездник мог получить серьезную травму, даже оставаясь в седле. Они разбивали кисти и голени и рвали коленные связки, когда лошади выворачивались под ними или врезались в стены и ограждения. Можно было сломать лодыжки, зацепившись за стартовую веревку. А когда в начале 30-х появились первые примитивные стартовые боксы, несколько жокеев погибли в седле, напоровшись на торчащие сверху штыри, когда их лошади встали на дыбы. Наездники получали страшные увечья, выскользнув из стремян под копыта своих лошадей или улетев вперед и повиснув на шее коня спереди, когда тот передними копытами наносил удары в грудь и живот.

Опаснее, чем скакать на лошади верхом, было только упасть с нее. Некоторые жокеи за свою карьеру падали более двухсот раз. Некоторые вылетали из седла, когда конь резко тормозил, уперевшись в землю передними копытами. Другие же сваливались, когда лошадь резко уходила в сторону и врезалась в ограждение или даже в трибуну. Частым происшествием было «наступание на пятки», когда лошадь, бегущая сзади, спотыкалась о копыта лидера и делала сальто вместе с наездником. Наконец, конь мог просто «поломаться», что на языке конников значило «получить травму ноги». Это могло случиться внезапно, и лошадь валилась на землю головой вперед, жокей же вылетал из седла, как снаряд, на скорости шестьдесят футов в секунду, и все, что встречалось ему на пути, могло его убить. Если жокею повезло и он выжил от удара о землю, и вдобавок его не задавил своим телом собственный конь, сзади к нему приближались другие лошади, ударяя по земле копытами с силой в три тысячи фунтов. В худшем случае одна упавшая лошадь могла вызвать цепную реакцию, и все остальные погребали под собой сбитого жокея.

Тяжелых травм, вроде тех, что получают в автогонках на высоких скоростях, не может избежать ни один жокей. В наше время в Гильдию жокеев США ежегодно сообщают о примерно двух с половиной тысячах несчастных случаев, в том числе двух смертях и 2,5 случая паралича. На данный момент гильдия оказывает помощь пятидесяти жокеям, которые получили на работе пожизненную инвалидность. Согласно исследованию Чикагского института реабилитации, жокеи травмируются в среднем три раза в год и проводят почти восемь недель, восстанавливаясь из-за повреждений, полученных на ипподроме. Почти пятая часть всех травм приходится на голову или шею. В исследовании 1993 года было подсчитано, что за период всего в четыре месяца сотрясение получили тринадцать процентов жокеев. В 20-х и 30-х годах процент несчастных случаев был гораздо выше по всем параметрам: только за период между 1935 и 1939 годами из-за несчастных случаев на скачках погибли девятнадцать наездников. В ту эпоху жокеи гнали что есть силы и не надевали защиту, что увеличивало число смертельных исходов. Сегодня конные скачки снимают с разных ракурсов, чтобы обеспечить безопасность. Жокеи надевают защитные жилеты, очки, усовершенствованные шлемы и соревнуются на ипподромах, где дорожки оборудованы безопасными ограждениями, а вдоль дежурят кареты скорой помощи. В 20–30-е годы жокеи не знали такой роскоши. За поведением наездников в лучшем случае следили двое-трое стюардов. Единственной защитой была кепка, сделанная из перетянутого шелком картона. Жокей Моррис Гриффин, которого парализовало после падения на скачках в 1946 году, сравнивал его с кипой[69]. Из-за отсутствия ремешка под подбородком он обычно слетал с головы прежде, чем наездник ударялся о землю. Чтобы снизить общий вес, жокеи срезали подкладку и верхушку кепки, чем делали ее бесполезной.

На ипподромах почти не существовало правил, как оказать наездникам первую помощь при падении на скаковой дорожке. Иногда жокеям везло, и кто-то находил машину, чтобы отвезти их в больницу, но поскольку почти ни у кого из них не было денег или страховки, чаще всего им везде отказывали в приеме. Хозяева ипподрома не чувствовали особой ответственности перед ними. В 1927 году лучшим друзьям Томми Лютеру и Эрлу «Сэнди» Грэму предстояло соревноваться на лошадях из одной конюшни в скачках на «Поло-Парке» в канадском Виннипеге. Лютеру поручили управлять неуклюжим, медлительным молодым жеребцом по кличке Вечерний Парень, а Грэму досталась Ирландская Принцесса II. Однако в последний момент тренер поменял их местами. Когда Лютер подгонял Принцессу вперед, он услышал возглас толпы. Закончив гонку, он обернулся в седле посмотреть, что случилось. Грэм лежал на земле без движения. Вечерний Парень протаранил бортик, сбросив Грэма на дорожку, где его затоптали остальные лошади, раздробив ему ребра и позвоночник.

Работники ипподрома отнесли Грэма в жокейскую и бросили на столе, где лежали седла, стонущего и едва в сознании. Было решено, что Грэм может подождать до конца скачек, когда кому-нибудь будет удобно подбросить его до больницы. Лютеру и другим жокеям запретили покидать жокейскую, чтобы отвезти его самим. Если бы они это сделали, то лишились бы работы и жилья. И хотя Лютер пустил по кругу шляпу, чтобы собрать деньги на такси и отправить Грэма одного, у жокеев не нашлось достаточной суммы. До вечера Лютер сидел с другом, давая ему воду и тщетно упрашивая начальство отвезти его к врачу. Наконец, когда скачки закончились, Грэма доставили в больницу, где Лютер сидел у его кровати. Однако сезон скачек в Виннипеге вскоре подошел к концу, и Лютеру пришлось оставить друга, чтобы следовать за тренером на другой ипподром.

Спустя несколько дней Грэм скончался. Ему было всего шестнадцать. Смерть его осталась почти незамеченной, жокеи гибли так часто, что редко заслуживали более чем короткого упоминания в газете. Единственным человеком в городе, кто горевал по Грэму, была женщина, которую наездники звали Матерью Харрисон, заведовавшая хаммамом, где часто парились Грэм и Лютер. Она похоронила мальчика, но ей не хватило денег на надгробие. Лютер отправил все, что мог наскрести, чтобы Мать Харрисон могла купить именную табличку. На деньги, что остались, она взяла букетик и положила на могилу мальчика, а затем отправила Лютеру по почте собственный рисунок этого места. Семьдесят лет спустя Лютер все еще хранит тот рисунок.

История несчастных случаев на скачках полна жестокости, странностей и чудес. В 1938 году Чарли Розенгартен, лучший жокей на «Агуа-Кальенте», отдал своего коня, фаворита Торо-Мака, бедному Джимми Салливану, который нуждался в деньгах, чтобы прокормить жену и новорожденного ребенка. На глазах у пораженного Розенгартена Торо-Мак, на пути к уверенной победе, внезапно завел ногу за ногу и упал, насмерть раздавив Салливана. Эдди Аркаро потерял сознание, упав с коня лицом в лужу, и стал бы первым жокеем в истории, утонувшим на работе, если бы с трибун не подоспел фотограф и не повернул бы ему голову, чтобы тот мог дышать. Стив Донохью, соревновавшийся в Европе и США в межвоенные годы, однажды оказался на пути у бегущих лошадей, когда его конь наступил на пятки другому и упал. Еще мгновение, и его затоптали бы насмерть, когда из ниоткуда возникшая старушка схватила его и затащила под ограждение. Оставив его в безопасности на центральном поле, она испарилась, и Донохью никогда ее больше не видел.

Но ничто не сравнится со странной судьбой Ральфа Невеша, упрямого и бесстрашного жокея-подростка, прозванного Португальским Перцем. Однажды в мае 1936 года он на молодой кобылке поворачивал на финишную прямую калифорнийского «Бей-Медоус» и, будучи впереди, уже, казалось, имел победу в кармане. Однако совершенно неожиданно его лошадь споткнулась и рухнула. Невеш покатился по дорожке, где его затоптали догоняющие кони. Кобыла поднялась невредимая – видимо, Невеш смягчил ее падение, однако сам он лежал неподвижно. Из толпы к нему побежали двое врачей, присоединившиеся к дежурному доктору.

Невеш не дышал, его сердце остановилось. Прямо на ипподроме его объявили мертвым. Комментатор объявил печальную новость и попросил зрителей подняться для молитвы. Когда ошеломленные зрители склоняли головы, а репортеры спешили сообщить о происшествии в редакцию, тело Невеша занесли в лазарет ипподрома и положили на стол. Один очевидец рассказывал, что с него сняли сапог и повесили на палец бирку. Через десять или двадцать минут, когда тело уже остывало, дежурный врач решил попытать удачу и вколол в сердце Невешу адреналин.

Невеш очнулся.

Он спросил врача, выиграл ли он пятый забег. Потрясенный доктор ответил, что пятого забега еще не было. Невеш быстро поднялся и заявил, что ему нужно назад на дорожку. Доктор отказался его отпустить и потащил сопротивляющегося жокея в больницу Сан-Матео, где медперсонал пытался удержать его для осмотра. Невеш, все еще настроенный соревноваться до конца, вскочил с каталки и побежал. Больничные работники бросились догонять его в коридоре, затащили внутрь, однако вскоре Невеш снова вырвался, поймал на выходе такси и вернулся на «Бей-Медоус». Оказавшись на ипподроме, он понесся к жокейской.

Когда полуголый, забрызганный кровью недавний труп побежал мимо трибун, ошеломленные поклонники устремились за ним. К моменту, когда Невеш миновал финишную черту, за ним бежала уже почти вся толпа. Очевидно, под воздействием полученного адреналина Невеш оставил толпу позади, пронесся мимо ВИП-лож и ворвался в жокейскую, перепугав всех до смерти.

Когда жокеи оправились от потрясения, они потащили вопящего и брыкающегося Невеша в медкабинет. Он настаивал, что будет участвовать в финальном забеге. Озадаченные стюарды отказали ему и потребовали, чтобы тот вернулся в больницу. Невеш не захотел. На следующий день он пришел настроенный крайне решительно. Пока жители Сан-Франциско читали некрологи о нем в нескольких газетах, безусловно живой Невеш скакал как одержимый, придя вторым или третьим во всех пяти забегах. Сообщения о его смерти оказались преждевременны на пятьдесят девять лет.

Для жокея быть отстраненным от соревнований – все равно что быть забытым. Держа в уме эту жестокую правду, большинство из них выходили на соревнования с чем угодно и игнорировали самые ужасные травмы. «Однажды я сломал ногу, а еще – получил трещину в черепе, – говорил бывший наездник Уод Стадли, – но ничего серьезного». Джонни Лонгден однажды выиграл на крупных скачках с переломами позвонков и стопы. А когда жеребец по кличке Долгоножка рванул в закрытые ворота паддока, пролетел над ними вверх тормашками и приземлился на своего жокея Стива Донохью, тот просто перевязал тряпкой сломанную кисть и участвовал в забеге с одной здоровой рукой. В другой раз он, падая, застрял сапогом в стремени, и кобыла потащила его за ногу по скаковой дорожке. Он бился головой поблизости от ее топающих копыт, пока нога не сломалась и он наконец высвободился. Не желая пропускать следующий заезд, Донохью доезжал до конюшни, просил посадить его на лошадь и каждый день тренировался с громоздким гипсом на ноге. Поразительно, но после того, как его сбросил на землю другой конь, он проездил верхом целый год с тяжелыми внутренними травмами. Даже зная, что повреждения серьезные, он отказывался лечиться и продолжал слабеть, пока его наконец не отвели к доктору. Стоило ему войти в медкабинет, как он упал в обморок в руки врача. Его тут же экстренно прооперировали, и он чудом выжил. Причина, почему он продолжал работать, терпя такую боль, вскоре стала очевидна: пока он еще лежал в палате, тренер, с которым у него был контракт, поспешно его уволил.

И наконец, жокеи отказывались признавать свои травмы потому, что это открыло бы двери их главному врагу – страху. Признать боль означало признать опасность, а в их деле страх ощущался физически. Стоило жокею впустить его в мысли, как он захватывал и парализовал его на скаковой дорожке. Победителями становились отважные жокеи, которые могли пулей проскочить в самый узкий зазор с поистине безрассудной храбростью. Пугливые жокеи выбирали то, что Лютер называл «путем женатого человека», – скромно объезжали скопление лошадей с внешней стороны. Никто не желал нанимать наездника, который осторожничал в пылу борьбы. Наездники чувствовали страх друг друга и безжалостно пользовались им, пытаясь запугать соперника, чтобы вырваться вперед. «Если жокей трусил хоть сколько-нибудь, спуску ему уже не давали», – писал Эдди Аркаро.

В результате наездники никогда и слова не говорили об опасности, боли, страхе, даже между собой. В разговорах они скрывали суровые реалии своей работы за веселыми эвфемизмами. Самые страшные несчастные случаи они называли просто «падением», а жокея, сброшенного на землю, считали просто «потерявшим седло». В своих автобиографиях наездники описывали знаменитые скачки в мельчайших деталях, однако падения и травмы замалчивали, упоминая лишь вскользь. Даже корчась в муках от боли или полностью лишившись сил, большинство жокеев цеплялись за иллюзию собственной неуязвимости.

Однако у некоторых страх проникал сквозь иллюзорную стену. «О нем нельзя было говорить, – вспоминал Фаррелл Джонс – жокей, удостоенный прозвища Дикий Конь за свое мужество, – но я думал о нем. Не знаю, думал ли еще кто-то из парней. Но я да. Становилось жутко». Даже Аркаро, один из самых отважных жокеев, признавал, что помнил свое первое падение, когда одна лошадь наступила ему на спину, а другая – лягнула в голову, из-за чего он получил сотрясение, два сломанных ребра и проткнутое легкое. Это происшествие отпечаталось в его памяти и обжигало, пока он не завершил карьеру. Он писал: «Это был ужасающий опыт, который, как оказалось, невозможно забыть».

Из-за постоянного риска и травм страдали и семьи жокеев. Хелен Лютер бесчисленное количество раз снилось, как погибает ее муж. В неясных видениях его лошадь катилась на землю, затягивая Томми под себя, и Хелен просыпалась, вернувшись в реальность, пронизанную страхом.

Хелен наблюдала за работой мужа каждый день, что было редкостью. Абсолютное большинство жен жокеев не могли смотреть, как соревнуются их мужья, и почти никогда не приходили на ипподром. Хелен пропустила лишь один забег: в тот день конь по кличке Рыжик насадил голову Томми на металлический штырь вверху стартового бокса. Томми лежал на земле с расколотым черепом и запрещал работникам везти его в больницу. «Моя жена сейчас придет», – повторял он, уверенный, что Хелен сидела на трибуне. Хотя Томми поправился, Хелен всю жизнь жалела, что не пришла.

С того случая Хелен всегда была рядом и опытным взглядом следила за каждым движением скакунов. Все время, что Томми работал жокеем, страх не оставлял ее ни на минуту. Вскоре после свадьбы Хелен взяла за правило молиться каждый раз, когда Томми покидал паддок и выходил на скаковую дорожку, – она молилась, чтобы лошадь довезла его без происшествий.

В дождливый июльский день на ипподроме «Эмпайр-Сити» молитвы Хелен не помогли. Томми был в одной шестнадцатой мили от победы, когда его кобыла вдруг споткнулась и рухнула на дорожку. Хелен увидела, как ее муж соскользнул по хребту лошади в грязь и пропал под ней и еще тремя конями, врезавшимися сзади. Падая, они попада́ли копытами Томми по голове.

Хелен так и не поняла, как выбралась с трибуны и оказалась на дорожке. В голове билась одна мысль: «Он там под всеми этими лошадьми». Следующее, что осталось в воспоминаниях, – она стоит над телом мужа, уверенная, что он погиб.

Томми положили на носилки и отнесли в медицинский кабинет. Его престарелый помощник Джонни Митчелл, склонившись, бережно отирал грязь и кровь с лица Томми, роняя слезы на его щеки. Хелен стояла поодаль, глядя на мужа, – он не двигался. Ее била сильная дрожь, зубы стучали друг о друга. «У нее шок», – услышала она, и кто-то сунул ей в руку стакан бренди. Она отказалась. Предложивший мужчина, тоже потрясенный, выпил стакан сам.

Томми погрузили в карету скорой помощи и отправили в больницу «Сент-Джон». Хелен осталась одна в незнакомом месте. Она села в машину Томми и поехала по чужим нью-йоркским улицам, не зная пути. Датчик топлива показывал, что бак опустел, и она заехала на заправку. Работник подсоединил шланг и подошел поболтать:

– Ужасно, правда? Томми Лютер погиб.

Хелен, сама не своя от паники, не знала, что делать и куда ей ехать дальше. В какой-то момент ей показалось, что надо вернуться на ипподром. Но она передумала и двинулась в сторону больницы. Каким-то образом она ее нашла и забежала внутрь. Томми все еще был жив. Хелен чуть не лишилась чувств.

Лютер выжил. На несколько дней он лишился кратковременной памяти и на полгода – восприятия глубины, и еще долго шатался как пьяный. Однако он будет ездить верхом еще двадцать лет, неся на себе лишь один шрам от удара копытом.

Хелен отправилась одна в съемный дом в нью-йоркском Йонкерсе, один из череды безликих съемных жилищ, в которых она жила десятки лет, как почти все жены жокеев. В них никогда не задерживались достаточно долго, чтобы завести питомца, вырастить цветы или повесить картину. Соседи воротили нос от «ипподромщиков»: Хелен однажды обнаружила под своей кроватью грабителя, но соседи никак не отреагировали на ее крики, думая, что для «ипподромщиков» вопли – это нормальная форма общения. Вечером, по возращении домой, супруги тревожились о насущном: зарплаты жокея катастрофически не хватало для оплаты завышенной страховки, требующейся для его работы, не говоря уже об оплате врачей. Руководители ипподромов расценивали любые попытки создать фонд помощи травмированным жокеям как профсоюзную активность и спешили запретить работать любому наезднику, который предпринимал шаги в этом направлении. Поэтому жокеи жили без страховки и обходились тем, что было, собирая деньги между собой, когда один из них попадал в беду. Женщины вроде Хелен могли лишь надеяться, что этого будет достаточно.

Хелен добежала до входной двери, с силой вставила ключ и влетела внутрь. Пустой дом напугал ее, и она чуть не упала в обморок, когда в темноте с ней заговорил хозяйский попугай. Она поднялась наверх и заперлась в ванной.

Вспоминая ту ночь, она произнесла:

– Без него я осталась бы совсем одна.

Рыжий Поллард и Джордж Вулф подписались на такую жизнь, которая выжимала все соки. Но, несмотря на все невзгоды, работа жокея обладала бесспорной притягательностью, перед которой оба не могли устоять. Человек жаждет свободы, однако отягощен собственной немощью. Широту его деятельности и опыта сужают ограничения его относительно слабого, вялого тела. Скаковая лошадь, благодаря своим прекрасным физическим данным, освобождала жокея от самого себя. Когда наездник и скакун летели по дорожке вместе, в некоторые моменты человеческий разум соединялся с телом животного, и рождалось нечто большее. Лошадь получала человеческую смекалку, жокей приобретал огромную физическую мощь. В седле жокей испытывал ни с чем не сравнимый восторг, ощущение запредельности. «Конь тебя уносит», – вспоминал один наездник. Стив Донохью так описывал управление бегущей изо всех сил лошадью: «Я так погружен в гонку, что забываю о зрителях. Это наш с конем разговор, и мы больше никого не слышим». В разгар Великой депрессии, когда тяжкая нужда как никогда ограничивала возможности, свобода в седле скаковой лошади манила таких юношей, как Поллард и Вулф, как песня прекрасных сирен.

На земле жокеи чувствовали себя немыми и скованными, будто двигались в замедленной съемке в мире, который казался слишком пресным после стремительных скачек. В седле, не ограниченные собственными телами, Поллард, Вулф и другие наездники летели в восьми футах над землей, совершенно свободные, совершенно живые. Они, как матадоры у Хемингуэя, «жили полной жизнью».