Рыжий Поллард

(коллекция Кинлэнд-Кук)

Рыжий Поллард опускался на дно жизни, покачиваясь из стороны в сторону, словно опавший лист в безветренный день. Летом 1936 года ему было двадцать шесть лет, из которых двенадцать он без всякого успеха работал жокеем, а в свободное время участвовал в боксерских поединках на деньги. Поллард был элегантным молодым человеком, с упругими мускулами и копной неестественно оранжевых волос. Всякий раз оказываясь у зеркала, он мокрым гребнем зачесывал волосы назад, как кинозвезда Тайрон Пауэр, но они, несмотря ни на что, продолжали стоять торчком. Черты его лица были словно устремлены вниз, будто вот-вот расплавятся.

Согласно статистике, Поллард был одним из худших жокеев в стране. Когда-то давно он входил в число лучших, но те годы остались далеко позади. У него не было ни денег, ни дома, он кочевал по ипподромам, спал в пустых денниках, а из вещей носил с собой лишь седло, четки и книги: карманные томики Шекспира, «Рубаи» Омара Хайяма, тоненькое собрание баллад Роберта Сервиса[43] и, возможно, что-то из Эмерсона[44], которого он называл «стариной Уолдо». Книги заменяли ему мебель, и он обитал в них, как иные обитают в мягких креслах.

В день, когда Сухарик прибыл на «Детройт-Фэйр-Граундс», Поллард изнывал от августовской жары в городке Норт-Рэндалл штата Огайо, где на небольшом ипподроме «Тисл-Даун-Парк» завершался летний сезон. Здесь, как и везде, карьера Полларда продолжала идти под откос: процент побед упал ниже десяти, в последний раз его лошадь остановилась прямо в середине забега. 16 августа 1936 года, когда на «Тисл-Даун-Парк» закрывали двери до следующего сезона, у Рыжего Полларда, казалось, не осталось никаких шансов.

В Эдмонтоне, центре канадской провинции Альберта, его все знали как Джонни. С самого детства люди замечали в нем какое-то беспокойство и должны были понимать, что он не задержится в их городе надолго.

Непоседливость была семейной чертой: отец Джонни, тоже Джон, был сыном ирландского эмигранта, сражавшегося в кавалерии на стороне северян[45], и провел всю молодость, скитаясь по диким просторам Западной Канады в поисках золота. В 1898 году в ходе разведки он набрел на почти безлюдное поселение у пересечения троп, которое охотники называли Эдмонтоном, где глина, как оказалось, идеально подходила для производства кирпичей. Ирландец заявил свои права на этот участок, построил на берегу реки Норт-Саскачеван кирпичный завод и сколотил состояние, так как северо-запад страны на рубеже веков переживал настоящий строительный бум. Выкупив значительную часть Эдмонтона, он построил в городке первый настоящий дом, громадный особняк, вокруг которого раскинулись акры девственной земли. С женой Эдит они растили семерых бойких и смекалистых детей – Джима, Джонни, Билла, Эди, Бетти, Нору и младшую дочку, которую со свойственной Поллардам фантазией прозвали Пузыриком. А когда к старшему Полларду перебрался для участия в бизнесе его брат Фрэнк со своей семьей, особняк переполнили шестнадцать членов семьи и целая армия работников, обедавших в доме.

Джонни, родившийся в ноябре 1909 года, среди умных и энергичных Поллардов был самым жизнерадостным. В доме всегда читали, пели старинные ирландские песни, танцевали джигу и выдумывали длинные истории. Джонни играл на зеленых лужайках семейного поместья, а по воскресеньям катался на отцовском «форде», борясь с братьями и сестрами за место у окна. Когда машина пролетала по высокому мосту через Норт-Саскачеван, он мог заглянуть за ограждение и увидеть завод Поллардов, стоящий внизу у воды.

Беда обрушилась внезапно и со всей силой. В 1915 году река вздулась от паводка и затопила берега у завода. Отец Джонни спас семью – он посадил всех в повозку и самостоятельно затащил ее вверх по берегу, однако спасти заводское оборудование ему не удалось. Бизнес рухнул, а налог надо было платить. Поллард объездил всю Канаду в тщетных поисках банка, который согласился бы дать ему кредит. Мэрия Эдмонтона конфисковала все имущество, оставив Поллардам лишь их дом. Практически в одночасье отец Джонни оказался банкротом, которому нужно было кормить жену и семерых детей, и в итоге нашел скромный заработок, устроившись автомехаником. Лишь благодаря тому, что он обменивал бензин на продукты, семья не умерла с голода.

У Джонни было великое множество способов отвлечься от окружавшей его нищеты. Одним из них был спорт. Отец отвел его с братом Биллом в местный боксерский клуб, где их захватили бои за деньги, так популярные в 20-х. Билл, высокий и сильный боец, даже попал на любительский турнир «Золотые перчатки». Более маленький и низкий Джонни стал умелым и энергичным бойцом, но не сумел повторить успеха брата. Он развлекался тем, что провоцировал на драку более крупных парней, а затем звал на помощь брата – «золотую перчатку», со смехом наблюдая, как те в ужасе убегают.

Была у него и интеллектуальная отдушина – Джонни глотал серьезные книги. Он запоминал наизусть длинные отрывки прозы и поэзии и сходился в ожесточенном поединке цитат с сестрой Эди, покачиваясь в салоне своего «форда». Одаренный острым умом, он мог бы стать ученым. Позже, узнав о его судьбе, друзья детства сожалели, что он не предпочел пойти в науку. Но в классной комнате Джонни задыхался – он жаждал открыть для себя целый мир. На уроках он проявлял нетерпение, дерзил учителям, получал плохие отметки и часами выдумывал разные остроты и хитроумные розыгрыши. Его эмоции были подобны ртути: гнев превращался в бешеную ярость, радость – в ликование, юмор был колким, а печаль и сострадание не имели границ. Как вспоминал позже его сын Джон, он производил фурор, где бы ни появлялся, – Джонни Поллард был как птица в клетке.

С возрастом непоседливость приняла форму устремлений. Отец как-то умудрился раздобыть подарок для второго сына – лошадку по кличке Лесная Заря. Чтобы помочь семье выжить, Джонни начал доставлять продукты в местный магазин на своем запряженном лошадью тобогане[46]. Проводя долгие часы после школы верхом, он обнаружил в себе талант к верховой езде. Его дочь, писательница Нора Кристиансон, вспоминала, что у отца была «фигура танцора – грациозная, гибкая и тонкая, все в нем было гармонично», он был идеально сложен, чтобы умело маневрировать на лошадиной холке[47]. Верховая езда также удовлетворяла его страсть к риску. С самой юности он сломя голову несся в сторону опасности и неизвестности. Там, на проселочных дорогах Эдмонтона, свободно болтая ногами в седле Лесной Зари, пока тобоган тянулся за ними вслед, Джонни решил, что хочет стать жокеем.

Лет с тринадцати он стал частым гостем на окрестных конюшнях, предлагая поработать в обмен на возможность прокатиться верхом. Джонни просил родителей отпустить его на ипподром, чтобы он мог учиться на жокея. Мать хотела его остановить, но отец не стал возражать. Может быть, стареющий разведчик понимал, что сдержать бурную энергию мальчика в пределах маленького городка будет невозможно. А быть может, он гордился стремлением сына сделать карьеру в спорте. И, конечно, определенную роль в решении Полларда сыграли деньги: он едва мог прокормить детей. Но его жена была напугана. В 1925 году супруги пришли к компромиссу: Джонни разрешат поехать учиться на ипподром, но при условии, что его будет сопровождать надежный друг семьи. Полларды побороли страх, поцеловали сына на прощание и передали его новому опекуну.

В том же году Джонни с опекуном прибыли в старый горняцкий город Бьютт в штате Монтана, где находился маленький ипподром, один из числа подобных ему ипподромов, ярмарок и мест для гуляний. На таких чистокровные верховые и квотерхорсы[48] низшего класса участвовали в худшего рода скачках. Большинство «ипподромов» представляли собой импровизированные дорожки на лугу, когда траву выкашивали в форме овала. Перед скачками лошадей либо просто выстраивали в ровную линию перед стартером и пускали бежать, когда тот подавал сигнал, либо ставили за натянутой веревкой, которая на старте взлетала вверх, иногда цепляя жокеев за подбородок. Призовой фонд зачастую стоил меньше, чем подковать лошадь, – около 1,40 доллара. Длина дорожек составляла всего полмили, и повороты были такие крутые, что лошади, набравшие скорость (а элитные квотерхорсы могли разогнаться свыше пятидесяти миль в час[49]), вылетали в траву, если не тормозили, сходя с прямого участка. Ничего особенного в этих скачках не было – но это было начало.

Стоило Джонни приехать на место, как его опекун испарился и больше не возвращался. Поллард оказался совершенно один без гроша в кармане в далеком городе в чужой стране. Ему было всего пятнадцать лет, когда его детство закончилось.

Если у Полларда и был способ вернуться домой, он им не воспользовался. Как-то ему удалось найти себе постель и немного еды. Он начал скитаться по ярмаркам и ипподромам, пытаясь договориться, чтобы его пустили в седло. Хотя он был значительно выше других наездников, достигнув в итоге пяти футов семи дюймов[50], он еще не до конца сформировался и весил всего 101 фунт[51], что позволяло ему ездить верхом. Местным коневладельцам приглянулся этот чудной мальчик с книжками, ему дали прозвище Рыжий, и некоторые позволили управлять их лошадьми в забегах.

Условия для начала карьеры были непростые. Соревнования на низшем уровне проходили без каких-либо правил. «Если ты сумел выжить там, тебе были не страшны любые скачки», – вспоминал бывший жокей Джо Мосбакер по прозвищу Мосси. В отсутствие камер и под наблюдением всего двух судей жокеи могли делать для победы что угодно – и делали. Отстающие наездники хватали бегущих впереди лошадей за хвост или вальтрап[52], чтобы их собственные лошади могли сберечь силы «на буксире». Они брались за руки с другими жокеями, чтобы преградить путь соперникам, пытавшимся пробраться между ними; смыкали ряды, чтобы заблокировать догоняющих сзади, и толкали оказавшихся рядом лошадей к ограждению на внутренней бровке[53]. Могли обхватить ногой ногу соперника, так что тот вылетел бы из седла, если бы попытался вырваться вперед; болтали ногами под носом у лошадей конкурентов, чтобы напугать их, а когда не хватало фантазии – пихались, дрались и хватали друг друга за поводья. А поскольку на многих ипподромах не было внутренней ограды, некоторые наездники просто среза́ли путь к финишу по центральному полю, лавируя между стогами сена. Бывало, что жокеи выбивали конкурентов из седла.

До середины 30-х годов такие уловки встречались на всех уровнях, но нигде их не применяли с такой жестокостью, как на второсортных скачках, где начинал Поллард. Как рассказывал великий Эдди Аркаро, который однажды сбросил другого жокея за ограждение в отместку за толчок («Я пытался убить этого гада с Кубы», – ответил он судьям-стюардам, которые решили перевоспитать его годовым отстранением от соревнований), жокеями двигала не только жажда победы. На скачках нижнего уровня соревновались две группы наездников: мальчики, вроде Полларда, ищущие славы, и разочарованные ветераны на закате карьеры, опустившиеся на самое дно в этом спорте. «Чтобы добиться успеха в те годы, нужно было сражаться за все, что у тебя было, – писал Аркаро в автобиографии «Я скачу к победе!», – приходилось соревноваться с мужчинами, которые осознавали, что их звезда почти погасла, и отказывались уступать тебе место. Они боролись с тобой, а ты отвечал им тем же».

Полларду тоже досталось, но он выдержал все испытания и многому научился. Однако шли месяцы, а он все еще не выиграл ни одного забега. Чтобы не умереть от голода, он пустил в ход единственное, что умел, помимо езды, – посещал ярмарочные арены и клубы в маленьких городках, где подрабатывал на боях. Звездой он не был и чаще всего бился в первых матчах «на разогреве». В те времена в окру́ге гремела слава паренька по прозвищу Дикий Кот из Небраски. Подражая ему, Поллард выходил на ринг под псевдонимом Пума, однако его способности не оправдали такого имени. Он провел немало боев и, по собственным словам, проиграл «немало из них».

Хоть псевдоним оказался неудачным, это единственное, что осталось от боксерской карьеры Полларда. Тогда в конном спорте существовало какое-то странное неприятие личных имен. Во времена Полларда на скаковых дорожках соревновались Лживый Текс, Правдивый Текс, Джон Почеши Яйца, Рыжий Коровье Дерьмо, Тощий Ссыт Мимо и наездник, которого называли Козявкой. Баптистом прозвали жокея, который прославился тем, что сломал ногу, когда его сбила полицейская машина, от которой он убегал. Он не снимал гипс так долго, что началось гниение, так что, по словам жокея Уода Стадли, «одна нога была что надо, вторая – хуже некуда». Имена половины наездников были совершеннейшей загадкой. Прозвище Пума перекочевало за Поллардом с ринга на ипподром и осталось с ним навсегда. Ему оно нравилось, он сам так себя называл и давал в качестве клички всем своим собакам.

Прошел год. Поллард ни разу не победил. Успех, в котором он так нуждался, пришел вместе с добродушным бродячим цыганом Эйси Смитом, бывшим жокеем, а ныне тренером. Проезжая Монтану, Эйси заметил Полларда, нанял его в качестве наездника и взял с собой в поездку на запад Канады. Осенью 1926 года на маленьком ярмарочном ипподроме Поллард наконец пришел первым верхом на жеребце по кличке Эйч-Си Бэш в забеге на полторы мили. Это было судьбоносное событие: как только ездок одерживал победу, он официально становился учеником, или «жуком», поскольку в программах скачек имена учеников печатали под знаком звездочки, который называли еще «жуком». Тогда, как и сейчас, каждой скаковой лошади назначали нести определенный вес, складывавшийся из веса жокея, его седла, сапог и формы (все вместе примерно четыре с половиной фунта[54]), а также, при необходимости, свинцовых пластин, которые вставляли в седло. Чтобы помочь новичкам проявить себя, допустимый вес для лошади «жука» снижали на пять фунтов. Это было существенное преимущество: как правило, в скачках на средние дистанции в 1–1,25 мили каждые два-три фунта замедляют лошадь на целый корпус, а в забегах на большие дистанции – каждый фунт. «Жуки» пользовались этим послаблением до сорокового выигрыша или до годовщины первой победы, смотря что приходило первым. После этого они становились полноценными жокеями.

В те годы практически все жокеи работали по контракту на простых и ясных условиях: в обмен на жилье (обычно это была кушетка в свободном деннике) и примерно пять долларов в неделю на еду «жуки» готовы были ездить верхом по первому требованию тренера, выполнять нескончаемую работу в конюшне и предоставлять полный контроль над своей жизнью. Опытные жокеи получали чуть больше и обычно освобождались от грязной работы. Когда лошади их собственной конюшни не участвовали в скачках, жокеям разрешали подрабатывать на стороне. Если лошадь из их конюшни занимала призовое место, «жуки» не получали ничего. Профессиональные жокеи и «жуки», работающие не по контракту, получали пятнадцать долларов за победу и пять долларов за другие места, за вычетом расходов на услуги прачечной (пятьдесят центов), личного помощника (один доллар) и агента (десять процентов), если они могли себе это позволить. Формально не связанные контрактом жокеи могли претендовать на десять процентов призовых (на лучших ипподромах, где работал Поллард, это было около сорока долларов) и на пятьдесят центов за езду на утренних тренировках, но на деле почти никто за это не платил. Лучшие жокеи выторговывали более высокий гонорар, а некоторые пытались выровнять ситуацию для менее удачливых, предлагая разделить призовой фонд между всеми участниками, но эту практику в итоге запретили, поскольку она лишала мотивации к победе. В такой системе крохотная прослойка наездников становилась богатой, некоторые жили в достатке, а остальные (подавляющее большинство) не имели ничего.

«Жуками» в основном были подростки, которые сбежали из дома или осиротели или чьи семьи переживали непростые времена, как, например, Полларды. «Всем было что рассказать», – вспоминал Мосбакер, который сам оказался на ипподроме, сбежав от нищеты у себя дома. Только некоторые имели начальное образование, а в старших классах не учился никто. Большинству было некуда больше идти. Ральф Невеш, пришедший в «жуки» из детского приюта, объяснял: «Хотелось есть, а воровать было страшно». По правилам всаднику должно было быть не меньше шестнадцати лет, но свидетельства о рождении никто не спрашивал – встречались и двенадцатилетние. Бывший жокей Билл Бак вспоминал, что в 20-х годах в один из сезонов на старом Тихуанском ипподроме двум старейшим всадникам было всего шестнадцать лет. «Жуки» зачастую были совсем миниатюрными: когда Уод Стадли начинал свою карьеру, он весил восемьдесят два фунта[55] – так мало, что с трудом поднимал собственное седло. В день, когда Томми Лютер впервые пришел первым, он весил семьдесят девять фунтов[56]. Большинство этих мальчиков поначалу ничего не знали о скачках и полностью зависели от своих тренеров.

Некоторые тренеры становились для «жуков» кем-то вроде отцов. Другие безжалостно эксплуатировали своих подопечных. По словам Лютера, на некоторых конюшнях в качестве наказания «жуков» жестоко избивали. Говорят, что один из таких «отцов», одноногий тренер Билл Дэйли, которого некий автор назвал «злодеем», всего носил с собой деревянную доску, чтобы лупить своих жокеев. Рассказывали, что, когда жокеи полнели, он отбирал у них все деньги, чтобы они не могли купить еды, или держал взаперти голодными, пока они не худели до нужного веса. Чтобы не платить за билеты, Лютера и других «жуков» провозили в вагонах для лошадей. Когда железнодорожная полиция проходила по составу и ворошила сено, чтобы выявить безбилетников, тренеры прятали их в ящики для сбруи. Однажды тренер поселил Лютера в отеле, а затем вытолкал его через окно, когда пришло время платить.

На ипподроме «жуки» были имуществом, которое можно было одолжить, продать, обменять на лошадей, заложить или поставить на кон в карточной игре. Хотя сами «жуки» не зарабатывали практически ничего, стоили они дорого, за хорошего ученика давали от пятнадцати тысяч долларов и выше. Многих «жуков» продавали, не ставя их в известность. В 1928 году Джонни Лонгден узнал о смене владельца ранним утром в Виннипеге, где он проживал в палатке. Когда он спал, палатку с силой начал трясти какой-то незнакомец. «А ну вылезай! – рявкнул кто-то снаружи. – Ты теперь работаешь на меня, а мои работники не дрыхнут до обеда».

Полларду повезло: Эйси обращался с ним хорошо. Летом он обычно соревновался на ипподромах в окрестностях Ванкувера или на «Глейшер-Парк», тоже на западе Канады, весной и осенью – на «Танфоране» в Калифорнии, зимой – в Тихуане. Днем Поллард скакал верхом на лошадях Эйси, а ночи проводил в деннике, лежа между двух скакунов, живя своими книгами и нерегулярными обедами с ипподромной кухни.

Ветераны скачек не знали жалости к ребятам, стремящимся стать жокеями. Обычным делом было отправить «жука»-новичка искать по всему ипподрому несуществующий «ключ от четвертного столба»[57]. Одному мальчику, который пришел на ипподром в Тихуане и объявил, что хочет стать жокеем, сказали, что ему нужно немного похудеть. Его замотали в две попоны и заставили бегать по дорожке в мексиканскую жару. Наездники наблюдали, как он сделал один круг, пересмотрел свое решение и направился прямиком в город. Ни его, ни своих попон они больше не видели. К Полларду относились так же, но отпугнуть его было почти невозможно. «Кто ударил тебя седлом по заднице и сказал, что ты сможешь скакать верхом?» – шипел ему стартер перед началом забега. «Тот же сукин сын, кто ударил по тебя по заднице и сказал, что ты можешь давать старт!» – парировал Поллард. Он обрел единственное место на земле, где ему было не скучно. Он был без гроша, голодный и, как рассказывала его сестра Эди, «счастливый до чертиков».

В Эдмонтоне он больше не жил. Мать беспокоилась о его будущем, но не показывала этого детям. Отец мечтал увидеть сына и ужасно злился на человека, который его бросил. Джон-старший скопил несколько долларов и доехал до Ванкувера, чтобы посмотреть из толпы, как скачет его сын. Из-за строгих правил для «жуков» Джонни нельзя было повернуть голову, чтобы увидеть отца. Никто из членов его семьи больше никогда не сможет собрать достаточно средств, чтобы приехать посмотреть на него снова.

Поллард никак не мог найти свое место. В 1926 году он выступал лишь восемь раз и только один раз одержал победу. Но под руководством Эйси дела стали налаживаться. Во время своего первого сезона в Тихуане он подружился со слепым тренером Джерри Дюраном, который пытался добиться хоть какого-то результата от коня по кличке Хранитель. Лишенный всякого таланта (за три года и сорок шесть забегов он победил лишь пять раз) Хранитель в свои семь лет был также довольно пожилым, примерно как если бы тридцатилетний атлет соревновался в беге с теми, кому чуть за двадцать. Дюран нанял семнадцатилетнего Полларда в качестве жокея для Хранителя, и Поллард, видя, что Дюран не в состоянии выполнить все обязанности тренера, взял их на себя. Под его присмотром Хранитель стал выступать гораздо лучше, придя первым в шести забегах и заработав внушительные 3170 долларов. После каждого соревнования Поллард зачитывал Дюрану вслух официальную таблицу, и, когда Хранитель показывал слабые результаты, жокей опускал неприятные цифры и сочинял легенды о впечатляющих подвигах коня, оправдывая его поражения неудачным стечением обстоятельств. Его усилия вселили в Дюрана надежду и пришлись по душе коневладельцам, которые начали нанимать его на работу. В 1927 году ему доверили управлять еще бо́льшим числом лошадей, и иногда он даже выигрывал.

Этот небольшой успех не остался незамеченным. Увидев, как Поллард соревнуется на «Глейшер-Парке» со скакунами Эйси Смита, коневладелец по имени Фредди Джонсон связался с ним и спросил, сколько тот хочет за жокея. Переговоры длились недолго, и сделка состоялась. Поллард стоил дешево: за два седла, несколько уздечек и два мешка овса он стал в полном смысле этого слова собственностью Фредди Джонсона, который передал его своему тренеру Рассу Макгерру.

Вскоре Макгерр обнаружил, что у Полларда редкий дар. Врожденная чуткость и опыт работы на ипподромах научили его понимать больных и нервных животных. Он мог ездить верхом на лошадях, к которым остальные боялись даже подойти. Хлыстом он почти не пользовался, вместо этого использовал довольно длинные стремена, чтобы аккуратно подгонять коня ногами. Лошади отзывались на его мягкое обращение, успокаивались под ним и выкладывались по полной. Во время работы на Макгерра Поллард стал известен как специалист по необузданным и неблагополучным скакунам, с которыми он регулярно выигрывал. Но поскольку Поллард соревновался главным образом в скачках с правом выкупа, где призовые были минимальными, зарабатывал он немного и отправлял бо́льшую часть скромного выигрыша отцу, чтобы помочь ему сохранить семейный дом. Остальное он «одалживал» вечно нуждающимся друзьям. Поллард не умел говорить «нет», и все неудачники в округе точно знали, где разжиться парой долларов. Он никогда не решался попросить их назад. Позже он скажет в своей странной манере: «Я никогда не умел приклеиваться к деньгам, которые отдавал». Однако Поллард выступал часто и побеждал почти в каждом десятом забеге, так что ему хватало средств прокормить себя. Спустя два года в седле казалось, что его ждет успех.

Прохладным ванкуверским летом 1927 года у хозяйственных помещений ипподрома «Лэнсдаун-Парк» Рыжий Поллард впервые увидел семнадцатилетнего Джорджа Монро Вулфа. Он, должно быть, производил сильное впечатление. Все в нем обращало на себя внимание: в первую очередь роскошное облачение – белоснежные ковбойские шляпы с укороченной тульей, как носили музыканты в те годы, массивные перстни-печатки, затемненные очки, кожаные куртки с бахромой, вышитые штаны, габардиновые рубахи, сшитые по его широким плечам и выкрашенные в непонятные цвета, и ковбойские сапоги ручной работы с фигурками животных, тисненными настоящим серебром. Джордж был наделен яркой красотой, его темно-русые волосы, зачесанные назад, были разделены пробором чуть набок, согласно тогдашней моде. Он ходил со вздернутым подбородком, как Муссолини, а уголки его губ поднимались в сдержанной улыбке, будто он один знал какую-то тайну. Он говорил медленно, растягивая слова, но его взгляд был ясным и острым, как у кота. Он одевался в стиле Дикого Запада, зачитывался тематическими журналами, слушал Джина Отри[58] на фонографе и разъезжал на вызывающе шикарном гоночном «студебекере» с откидной крышей в компании своего «жука». Его бывший ученик Сонни Гринберг вспоминал, что Вулф был «великолепен во всем, что делал». Летом 1927-го этот умный и замкнутый юноша уже не имел себе равных. Вероятно, мир конных скачек никогда не знал более одаренного жокея.

У него была идеальная родословная для этой профессии. Его мать, Роуз, работала в цирке акробаткой-наездницей, отец, Генри, был кучером дилижанса и фермером, который, как любил рассказывать Джордж, «никогда не имел много денег, зато при нем всегда был быстрый конь и свирепый бульдог». А оба его брата профессионально занимались объездкой лошадей. Соответственно, карьера Вулфа в седле была предопределена еще до его рождения. 31 мая 1910 года в фермерском городке Кардстон провинции Альберта Роуз Вулф тужилась в родильной палате, когда ее муж отвлек акушера: «Как скоро мальчик сможет сидеть верхом?» Если доктор и посоветовал проявить терпение, его слова не возымели эффекта. За свои детские годы, проведенные в Кардстоне, и позже среди таких же просторов в Бэббе, штат Монтана, Вулф не мог вспомнить ни момента, когда бы он не смотрел на мир сквозь пару лошадиных ушей. «Должно быть, я родился в седле, – размышлял он, – ездить верхом для меня так же естественно, как ходить». И это не было преувеличением. В юности он больше времени скакал на лошади, чем ходил пешком. «Лошади у меня в крови, я буду с ними до конца моих дней».

Расставшись с мечтой служить в конной полиции, Вулф начал участвовать в скачках лет с пятнадцати, очевидно, приписав себе лишний год. Он начинал с матчей в Монтане, эстафет на беспородных лошадях в индейских резервациях и забегах на захолустных ипподромах с никому не известными названиями. Фредди Джонсон и Расс Макгерр, подсуетившись, заключили с Вулфом контракт и наблюдали, как их приобретение имело оглушительный мгновенный успех в низшей лиге. В 1927 году Вулфа заметил крупный коневладелец Льюис Теодор Уайтхилл по прозвищу Уайти, который вскоре назначил встречу Джонсону. У Уайти был неплохой жеребец, участвующий в скачках с правом выкупа, по кличке Карманник, который приглянулся Джонсону. А Уайти, в свою очередь, был покорен талантом Вулфа. Состоялся равноценный обмен лошади на мальчика, и Уайти привез его сначала в Ванкувер, затем на юг в Тихуану, где дал ему делать свое дело.

Никто еще не видел ничего подобного – с самого начала Вулф выигрывал все призы, что не были прибиты. Стоило видеть, как он мчался вперед, прижавшись животом к холке, переплетя поводья между пальцами, погрузив лицо в гриву, изгибаясь всем телом в такт движениям лошади. Он понимал настроение скакуна по кивку головы, натяжению поводьев, по тому, как лошадь виляла задом. Пятые доли секунд с точностью тикали у него в голове, он умел рассчитать финальный бросок так точно, что регулярно одерживал победы, от которых захватывало дух, вырвавшись вперед на последней секунде. Любители скачек поражались, как он мог «удерживать слона в дюйме от орешка, пока не придет час обеда». Вулф обладал каким-то сверхъестественным предвидением, будто заглядывал на двадцать секунд в будущее, заранее видя ловушку у бортика или пространство для маневра. Он подавал команды сдержанно, как всадник, владеющий древним искусством выездки. Вулф был расчетлив и не знал страха, демонстрируя в седле такую холодную невозмутимость, что комментатор скачек Джо Эрнандес прозвал его Ледяным. Это прозвище так за ним и закрепилось.

Своим феноменальным успехом Вулф частично был обязан природному дарованию, частично – опыту и частично – глубоким знаниям. Он изучал настроения своих и чужих скакунов, выискивая в «Дэйли рэйсинг форм» любые крошечные детали, которые могли бы подарить ему преимущество, и разносил соперников в пух и прах, безжалостно играя на их недостатках. В уме он хранил каталог ключевых особенностей лошадей и наездников: «сдает на финишной прямой», «притормаживает в окружении соперников», «бьет хлыстом только с правой стороны». Также Вулф разработал метод подготовки к скачкам, который на полвека опередил свое время: сидя в жокейской перед забегом, он закрывал глаза и представлял, как все случится. Он видел, как возникают опасности и возможности, и проходил в голове весь забег, пока не понимал, как его выиграть. Как замечал его главный соперник Эдди Аркаро, Вулф не проходил дистанцию, он ее «создавал».

Как все великие спортсмены, Вулф был истинным перфекционистом. Однажды он был так разочарован своим выступлением, что продал сбрую и объявил о выходе на пенсию. А когда после одной ошибки в Тихуане в 1930 году его на короткое время отстранили от участия в скачках, он ворвался в жокейскую, выгреб все содержимое своего ящика, свалил на улице в большую кучу и поджег. «Мне, снова скакать? Ну уж дудки!» Затем он запрыгнул в свой кабриолет, рванул в Канаду, остановился у первого попавшегося отделения конной полиции и попытался записаться. Получив отказ из-за маленького роста, он уединился в канадской глуши, чтобы «охотиться и рыбачить». Несколько месяцев спустя он снова появился на ипподроме и продолжил громить направо и налево всех жокеев поблизости.

Когда Вулф возмужал и отточил свое мастерство, приступы самоуничижения сменила тихая, непоколебимая уверенность. Его гений полностью раскрылся, и он это понимал. Когда у других знаменитых атлетов сомнения в своих возможностях чередовались с эпизодами обидчивого самолюбия, Вулф оставался совершенно невозмутим. Ничто не могло его смутить. Бизнесмен и директор жокейского клуба Чик Лэнг вспоминал: «Прямо перед Джорджем могли столкнуться лоб в лоб две машины, и он сказал бы только: “Ну ничего себе”, пока все остальные разбежались бы кто куда». Казалось, ему был неведом страх. Когда другие всадники бились, дергались и корчились на скаковой дорожке, Ледяной «прохлаждался» – его руки и ноги двигались ровно и плавно, как течет вода. Фотографы на скачках снимали жокеев в разных напряженных позах, а посреди них Вулф мягко улыбался, будто общался с ребенком. Остальные тащились на конюшню в четыре утра семь дней в неделю, чтобы поскакать галопом, движимые страхом потерять сноровку или что тренеры про них забудут. Вулф же спал допоздна и редко приходил на ипподром раньше полудня. «Джордж был лучше большинства наездников и знал это, – говорил его коллега Мосбакер, – так что он особо не напрягался».

Вулф не сдерживал себя ни в словах, ни в поступках. Друг Полларда журналист Дэвид Александер, автор колонки в «Морнинг телеграф», писал: «Известно, что Вулф всегда делает что надо и когда надо. Но также известно, что он, по мнению некоторых, говорит, что не надо и когда не надо». Когда ему задавали прямой вопрос, можно было быть уверенным, что он ответит так дерзко (и так честно), что все вокруг разевали рты от изумления. Однажды он проиграл на престижных скачках верхом на лошади, претендовавшей на победу, и прямо заявил представителям прессы, к несомненному ужасу владельца, что лошадь никуда не годилась. А когда он одержал победу на скачках со ставками высшего уровня и хозяин коня пригласил его провести вечер с другими толстосумами, тот предпочел отпраздновать с большим стейком, высоким бокалом прохладного пива в компании разудалых приятелей: «Передайте им, что, если бы лошадь проиграла, нас бы не пригласили. Так что у нас тут своя вечеринка».

По воспоминаниям Билла Бака, его близкого друга, «Вулф делал что хотел». На протяжении всех лет своей карьеры, если ему требовался выходной, он просто собирал вещи и уезжал, заставляя негодующего агента и покинутых тренеров искать себя повсюду. Однажды он пропустил несколько забегов, суливших неплохой выигрыш, и агент обнаружил его среди первых в родео на быке. В другой раз он исчез без следа за несколько дней до турнира «Прикнесс-стейкс», взбаламутив все конное сообщество Мэриленда, включая владельца одного из фаворитов скачек, на котором Вулфу предстояло соревноваться. Он вернулся как ни в чем не бывало три дня спустя, загоревший и счастливый. Проезжая по дорогам Пенсильвании, он увидел живописное озеро, остановился и спонтанно устроил себе рыбацкие каникулы в полном уединении. Когда он пропал в следующий раз, его в итоге нашли в толпе зрителей гастролирующего родео из Монтаны. Трюкач пообещал, что сумеет перепрыгнуть через машину, управляя одновременно двумя лошадьми – в «римском стиле», одной ногой в стремени у каждой. Вулф усомнился в этом и предложил свой новенький сияющий кабриолет «корд» для эксперимента. Лошади здорово повредили машину, но все же сумели перепрыгнуть. Вулф счел, что зрелище стоило покраски кузова и разъяренного агента.

Лишь Уайти, у которого с Вулфом был контракт, не обращал внимания на его выходки, и это задевало жокея. Чтобы заставить Уайти немного понервничать, он начал задерживать финишные броски до последней секунды. Он посылал приятеля сесть рядом с коневладельцем и наблюдать, как тот все больше бледнел, пока Вулф медлил, медлил, медлил и наконец бросался вперед, когда, казалось, все было потеряно. Уайти, конечно, бледнел еще больше на финальных секундах забега, однако Ледяной знал, что делает. Поразительно, но он так хорошо чувствовал время, что прошло более десяти лет, прежде чем он проиграл в скачках со ставками, где был применен фотофиниш.

Вулф очень серьезно относился к правилам езды и никогда не позволял себе грубых приемов, но, когда кто-нибудь вел себя нечестно по отношению к нему, брал дело в свои руки. Он мог взять и стегнуть хлыстом по губам хитрого соперника, а потом открыто признаться во всем стюардам, хотя ложь могла бы его спасти. Вулф с тем же азартом соревновался в скачках с правом выкупа, что и в «Санта-Анита гандикап». Он также был не чужд игривому подтруниванию над конкурентами: несколькими меткими словами Ледяной умел спутать им все карты.

С самого начала Джордж Вулф стоял выше Рыжего Полларда в иерархии жокеев. Поллард ночевал в деннике и кормился на ипподромной кухне, пока Вулф жил со всеми удобствами в доме Уайти и ел домашнюю пищу. Поллард никогда не сможет выйти из тени Вулфа, но он не был завистлив. «Знаю я Джорджа, – смеялся он, – большая башка, маленький зад и ревет, как лев». Известно, что Поллард пытался объявить себя автором прозвища Ледяной, объясняя его так: «Во всех историях, что я слышал в курительных вагонах, самыми безнравственными типами всегда были продавцы льда и коммивояжеры. А Джордж недостаточно приятный, чтобы быть коммивояжером».

Вулф платил ему тем же: «Жокей не обязательно должен быть атлетом, – говорил он журналисту, – вот Рыжий Поллард – один из лучших жокеев в стране на сегодняшний день, а у него не хватит сил даже задуть свечу».

В пору юности Поллард и Вулф сблизились благодаря своему остроумию, вдумчивому отношению к езде и отменному чувству юмора. Летом 1927 года на Ванкуверском ипподроме, закаленная юностью и соревнованиями, родилась дружба, которая сохранится и во взрослые годы и навеки свяжет их в истории.