Смит и Сухарик

(агентство Ассошиэйтед Пресс / бывш. «Уайд Уорлд Фотос»)

К Тому Смиту пришло процветание в образе солидной зарплаты от Говарда, и он немного вложился в свой внешний вид. Ушли в прошлое комбинезоны, рабочие рубахи в клетку, забрызганные грязью сапоги, кепка, кожаные защитные штанины-чапы. Теперь Смит приходил на конюшню в аккуратных серых костюмах, темных жилетках, брюках цвета хаки, ботинках-брогах, а в дни скачек повязывал строгий красный галстук. Он даже купил пальто из верблюжьей шерсти. А завершала ансамбль, конечно же, совершенно непримечательная шляпа из серого фетра. Голова и шляпа были неразлучны, а учитывая, что Смит не отличался особо запоминающейся внешностью, люди узнавали его скорее по шляпе, нежели по каким-то чертам лица. Через пару лет во время поездки на конный завод в Нью-Йорке Смит решил, что заносил шляпу до дыр, и отправился искать ей замену. Четыре часа спустя он вернулся назад, пронесясь мимо Говарда. На его голове была в точности такая же шляпа. Определенно не в духе, Смит проворчал, что потратил все утро в поисках шляпы за два с половиной доллара:

– Не смог найти. Пришлось эту купить.

Говард спросил, во сколько же обошлась ему новая шляпа.

– Три доллара.

Новое облачение пришлось ему к лицу – родился тот самый Том Смит. Он взялся за слабых годовиков Говарда, самостоятельно тренировал их в течение года, а затем «открыл свой кабинет» в конюшне номер тридцать восемь в Санта-Аните. С самого начала он обращал на себя любопытные взгляды: другие замечали, как он прячет среди соломы завернутый в полотенце будильник в деннике молодой кобылы, чтобы она привыкла к тиканью. Потом, пока все на ипподроме гадали, что он задумал, Смит оседлал ее, вытащил будильник и пошел с ней на скаковую дорожку. Заведя кобылку в стартовый бокс, он завел звонок будильника и дал ей выскочить вон. Затем он вернул ее назад и повторял все снова и снова, пока она не привыкла бросаться на дорожку по звуку будильника.

Вскоре вокруг Смита начали собираться люди: никто никогда не видел, чтобы тренер так работал. Приезжали понаблюдать и Говарды: они угощали своих лошадей сахаром и наверняка думали, во что же ввязались. Однако, когда начались скачки, лошади Смита начали выигрывать. И не просто выигрывать – Смит стал буквально хозяином ипподрома. Почти все лошади считались бесперспективными, ведь никто не верил в метод Смита, тем больший выигрыш получал Говард: кобылка, тренировавшаяся с будильником, на которую принимали ставки с коэффициентом 70-1, рванула со старта и пронеслась как пуля, выиграв крупнейшие в сезоне скачки среди юниоров и принеся 143 доллара 60 центов за каждые внесенные за нее два доллара – рекорд сезона. Смит побеждал так часто, что газеты писали о нем почти каждый день. Вскоре любители скачек начали называть площадку для награждения победителей «полуакром Говарда», а конюшня номер тридцать восемь лидировала в общем зачете с большим отрывом.

Говард и Смит достигли взаимопонимания: Говард звал своего тренера Том, Смит неизменно обращался к работодателю «мистер Говард». Говарды приезжали на конюшню почти каждое утро, и Чарльз проводил там иногда по четырнадцать часов без перерыва. Он привез здоровенного коня по кличке Красавчик, чтобы ездить на нем по ипподрому вместе с тренером. Однако Говард знал свое место и не вмешивался в дела Смита. Для бизнесмена и крупного руководителя, должно быть, было сложно удержаться в стороне, но он был достаточно умен, чтобы признать превосходство знаний Смита, какими бы странными ни казались его тренерские методы. «Мистер Говард платит мне за результат, – сказал Смит однажды, – он не задает вопросов». В ответ Смит смирялся с любовью Говарда к публичности, его желанием быть в центре внимания и терпел толпы друзей и репортеров, которых он приводил на конюшню. Почти терпел. Если приятели Говарда подходили к лошадям слишком близко, Смит прикрикивал, чтобы они подались назад. Сотрудничество не всегда было гладким, но оно работало.

Говард желал еще побед. На исходе весны было решено отправиться в путь, лошади должны были участвовать в скачках на маленьком ипподроме «Детройт-Фэйр-Граундс» в штате Мичиган. Смит в одиночку поехал дальше на восток, по другому заданию. Говарду нужны были взрослые лошади, чтобы укрепить команду из юниоров. У него было достаточно денег, чтобы вскружить голову любому крупному конезаводчику и приобрести целую конюшню проверенных скакунов. Однако он не искал легких путей, ему была нужна дешевая лошадь, чей талант проглядели надменные аристократы конного спорта на Восточном побережье. И Говард знал, что его тренер сумеет найти такую лошадь. В июне 1936 года Смит прибыл в Массачусетс. Он посещал ипподром за ипподромом, осматривая сотни дешевых скакунов, но не находил, что искал. Наконец, жарким днем 29 июня на ипподроме «Саффолк-Даунс» в Бостоне конь нашел его.

Молодой конь практически ухмылялся. Смит стоял у ограждения, оценивая фигуры и движения ничем не выдающихся лошадей, пока они шли к старту, как вдруг напротив остановился тощий гнедой жеребец, задрал голову и смерил его взглядом с такой дерзостью, какой не ожидаешь от столь неприметного коня. «Он глядел прямо-таки свысока, – вспоминал Смит позже, – будто говорил: “А ты еще кто такой?”» Мужчина и конь долго стояли по разные стороны ограждения, всматриваясь друг в друга. В памяти Смита всплыла картина: Скалистые горы, крепкая пастушья лошадка… Мальчик-конюх, ведший жеребца к старту, потянул за поводья. Конь вильнул крупом[29] перед Смитом и пошел прочь. Тощий, да, но внутри у него был мотор.

Смит нашел описание коня в программке. Жеребец был потомком могучего Вояки через своего отца – несравненного красавца Сухаря, быстрого как молния. Однако этот коротышка не унаследовал ни красоту, ни могучесть своих предков. Его низкорослая фигура обладала всеми характеристиками бетонного блока. Сухарь был высоким, элегантным, утонченным, каждая линия его тела говорила о скорости. Его сын, однако, был приземист, груб, угловат и неуклюж. Куцый хвостик едва доходил до скакательного сустава[30], коренастые ноги были построены исключительно неразумно – его почти квадратные асимметричные запястья[31], похожие на бейсбольные перчатки, не выпрямлялись до конца, из-за чего он постоянно был слегка в приседе. Из-за столь неудачного строения ходил он странно, широко расставляя ноги, что часто принимали за хромоту. Когда нужно было бежать, он будто прижимался к дорожке и, как говорят наездники, «взбивал яйца» – резко выбрасывал переднюю левую ногу вбок, словно отбивался от мух. Его галоп был таким хаотичным, что у него была раздражающая привычка бить самого себя по передней ноге задним копытом. Один наблюдатель говорил, что он переваливается как утка. Плохие данные жеребца лишь усугублялись частотой скачек – единственной отличительной чертой его карьеры была ужасающая суровость графика. Будучи всего трех лет от роду, он уже поучаствовал в сорока трех состязаниях, что гораздо больше, чем обычая лошадь за всю свою жизнь.

Но каким-то образом, хотя он капризничал в стартовом боксе, а на старте сразу оказался позади, – все равно в тот день он выиграл. Пока его расседлывали, он снова устремил взгляд своих широко расставленных, умных глаз на Смита. Смиту это понравилось, и он кивнул коню. «Будь я проклят, если этот негодник не кивнул мне в ответ, – вспоминал Смит, – будто он почтил меня своим вниманием». Как напишет один из поклонников, сила этого коня «скорее заключалась в сердце, и Том Смит был первым, кто сумел это разглядеть». Как человек, которому слова только мешали, Смит не запомнил клички коня, однако запомнил его самого. Когда коня уводили прочь, Смит сказал ему:

– Еще увидимся.

Коня звали Сухарик, и для сгорбленного тренера по другую сторону ипподрома краткий обмен взглядами между конем и Томом Смитом означал, что скоро закончится его долгая и мучительная головная боль. В 1877 году, когда Джеймсу Фицсиммонсу было три, район Бруклина, где жила его семья, был захвачен жокейским клубом Кони-Айленда, и его дом оказался буквально посреди ипподрома, окруженный скаковыми дорожками. Так «Солнечный Джим», как называли его позже поклонники, погрузился в мир скачек в самом начале своей сознательной жизни и никогда его не покидал. «Все, что я когда-либо хотел, – это быть с лошадьми», – сказал он однажды. В возрасте десяти лет он мыл посуду на кухне ипподрома, затем тяжело трудился в качестве берейтора[32], потом стал жокеем. Он любил говорить: «Меня привили от этой работы, но вакцина не подействовала». Пережив все взлеты и падения карьеры жокея, он вышел на пенсию, чтобы попробовать себя в качестве тренера. Здесь он оказался на своем месте.

Фицсиммонса знали как самого успешного тренера в стране. В те июньские дни ему был шестьдесят один год, а его тело так страдало от артрита, что верхний отдел позвоночника искривлялся все больше и больше, опуская ему голову. Вскоре ему придется научиться узнавать своих лошадей по ногам. Из своего скрюченного тела он выжимал максимум, так усердно работая с лошадьми в течение недели, что ему приходилось отсыпаться все воскресенье, чтобы восстановиться. Но оно того стоило: Фицсиммонс взрастил бесчисленные таланты, включая Галантного Лиса и Омаху – двух из трех чемпионов, первыми взявших «Тройную корону»: победы на турнирах «Кентукки-дерби», «Прикнесс-стейкс» и «Белмонт-стейкс». Его величие не вызывало сомнений, а имя стало синонимом профессии по всей Америке, и другие тренеры относились к нему с глубоким почтением. Том Смит не был исключением – по-видимому, Фицсиммонс был единственным, перед кем Смит трепетал.

События, которые сведут двух тренеров, начались в 1928 году, когда Фицсиммонсу доверили двухлетнего Сухаря (его сына Смит увидит на «Саффолк-Даунс»). Его владельцами были Глэдис Фиппс и ее брат Огден Миллс, управляющие прославленным на Востоке конезаводом «Уитли». Рыжий Сухарь являл образец симметрии, изящества и молниеносной скорости. Все в нем было в превосходной степени, включая его единственный недостаток – он был неуправляем. Это качество проявлялось, в большей или меньшей степени, почти во всех потомках его тысячефунтового прадедушки Гастингса, главного дикаря всех времен и народов. В 1896 году, став победителем престижных скачек «Белмонт-стейкс», Гастингс прямо на ипподроме протаранил и попытался растерзать своих соперников. Вне ипподрома он рвал на лоскуты одного конюха за другим. «Он умер неисправимым и нелюбимым, – писал о нем Питер Чу в журнале «Американ херитидж», – оставив свой след в сердцах (и не только сердцах) многих конюхов». От Гастингса скорость и злой характер достались его сыну Честной Игре, который, в свою очередь, одарил ими своего непревзойденного сына Вояку. На скачках в 1919 и 1920 годах этот рыжий великан уничтожал своих соперников, выигрывая с отрывом до ста корпусов[33] и установив множество рекордов скорости. За всю свою карьеру Вояка проиграл лишь раз – молодому коню, которого по иронии судьбы звали Разгром. Этот проигрыш до сих пор считается одним из самых неожиданных в истории спорта[34]. Возможно, лучший скакун всех времен, Вояка стал плодовитым племенным жеребцом, наполнившим мир скачек новыми поколениями великолепных и неукротимых «людоедов».

Одним из таких был Военный Трофей. Еще в юности Трофей дал понять, какой он славный малый, затоптав конюха насмерть. Его тренер Калтон Утц разыскал знаменитого жокея Томми Лютера, известного своим бесстрашием и способностью удержаться на самой строптивой лошади, и привез его для работы с Трофеем. «Конь делал неправильно решительно все», – вспоминал Лютер. Они с Утцем бесконечными часами терпеливо тренировали Трофея, пока не убедились, что он готов ступить на скаковую дорожку, никого не убив. Его вывели на соревнования на ипподроме «Наррагансетт-Парк» в штате Род-Айленд, где он вел себя как ангел, сразу вырвался вперед и никому не отдавал лидерства до самого конца, победив с удивительной легкостью. «В следующий раз поставь сто долларов, – сказал Лютер жене Хелен, – он выиграет без труда».

В день соревнований, сделав, как просил муж, Хелен сидела на трибуне в страхе и молилась. Военный Трофей возглавил гонку, сделал круг, удерживая лидерство, и в одиночку вылетел на финишную прямую. Лютер уже решил, что его сто долларов окупятся, однако Трофей вел себя как ангел уже почти два соревнования, и его послушание подходило к концу. На глазах кричащих с трибун болельщиков он вдруг метнулся в сторону центрального поля, врезался в ограждение и остановился как вкопанный, отправив Лютера лететь прямо на стоящую рядом борону[35]. Его бы точно пронзили зубья, однако он выбросил руки вперед и сумел схватиться за ограждение, сделал оборот, как гимнаст, и чисто приземлился на дорожку. Управляющий Том Торп подбежал и в изумлении уставился на невредимого Лютера:

– Томми, за тебя точно кто-то молился!

Оставалось только молиться при встрече с сыном Вояки. Сухарь, другой его сын, унаследовал знаменитый нрав Гастингса в чистейшем, дистиллированном виде. Первые три года жизни он носился по ипподрому в приступах бесовской одержимости и мстил несчастным помощникам стартера[36], которым было поручено держать ему голову в стартовом боксе, не имевшем ворот. Он наводил на них ужас, они в ответ страшились и люто ненавидели его. Непослушание Сухаря стало притчей во языцех, так что комментатор конных скачек Джон Герви окрестил его «эталоном упрямства». Фицсиммонс укрощал многих разбойников, но не знал, что делать с Сухарем. Каким-то чудом три раза ему удалось убедить коня поучаствовать в скачках. Когда Сухарь бежал своим необычным галопом, резко выбрасывая переднюю ногу, он обращал всю свою ярость в скорость, устанавливая рекорды и обыгрывая лучших соперников в ставочных забегах[37] – самой престижной разновидности скачек. Сухарь мог уступить в нескольких битвах, однако выиграл войну: в 1931 году в стартовом боксе перед скачками он провозгласил независимость. Когда стартер прозвенел в звонок, Сухарь уперся копытами в землю и остался на месте. Фицсиммонс отправил его обратно владелице Фиппс.

Когда в 1932 году Сухарь вошел в ряды племенных жеребцов, слава его была всем известна. Не находилось безумца, готового заплатить за случку своей кобылы с ним. Бедная Глэдис Фиппс предлагала его конезаводчикам в Мэриленде бесплатно, но никто не соглашался. Затем она попросила знаменитый конезавод «Клэйборн» в Кентукки, где содержались ее кобылы, принять Сухаря, но и там получила отказ. В надежде получить хоть какую-то прибыль за свои вложения, она отправила его на далекую ферму «Блю-Грасс-Хайтс» в глуши штата Кентукки, где он обосновался в загоне, скрытом среди зарослей шелковицы. Фиппс направила к нему нескольких своих лошадей из «Клэйборна». Одной из них была Атака – кобыла с толстыми запястьями и белыми подпалинами. Она тоже однажды была подопечной Фицсиммонса и, хотя временами и развивала неплохую скорость, не подавала достаточных надежд, чтобы быть хорошей скаковой лошадью. Фицсиммонс отправил ее на покой, так и не дав выступить на соревнованиях. Родословная у нее была хорошая, и Фиппс решила отправить ее ко двору Сухаря вместе с тремя другими кобылами. Все они вернулись в «Клэйборн» беременными. Фиппс затаила дыхание, надеясь, что родившиеся жеребята сохранят идеальные формы своих предков без их садистских наклонностей.

Она ошибалась. В конце 1934 года на станции Ипподром «Экведакт» в Нью-Йорке Фицсиммонс встречал первых двух жеребят Сухаря. Годовалые сыновья Атаки Сухарик (названный в честь отца) и его брат Грог не могли быть менее похожими на Сухаря. Конюх Ноа, принимавший роды в «Клэйборне», нашел, пожалуй, самые правильные слова, когда вытащил Сухарика на свет божий: «Ну что за коротышка». Работники фермы так расстроились, что, когда Фиппс пришла осматривать новорожденных жеребят, спрятали его в сарае. Год взросления не особо помог. «Сухарик был таким маленьким, что его можно было принять за лошадь-компаньона[38]», – вспоминал Фицсиммонс. Удивительным образом Сухарь произвел полную противоположность самому себе. Единственным сходством, которое отразилось в Сухарике, была бьющая при беге передняя нога. Жеребята были не просто страшненькие, грубые и неуклюжие, но и, за исключением крошечной разницы в росте (Грог был чуть-чуть ниже), абсолютно одинаковые. Без именной таблички на недоуздке[39] никто не мог их различить. Жеребятам, должно быть, нравилось их зеркальное отражение, и в «Клэйборне» они были неразлучны.

К счастью, яростный темперамент Сухаря тоже не прошел генетический отбор. Сухарик пребывал в блаженном телячьем ступоре. Больше всего он любил спать. Обычно лошади спят короткими периодами в течение дня и ночи, около двадцати процентов времени они дремлют. Из-за своего размера и особенностей строения в лежачем положении они испытывают проблемы с дыханием и кровообращением, а поскольку в случае нападения хищников они не могут быстро встать на ноги, лошади предпочитают стоять. В результате спят они больше всего стоя, что им удается благодаря связкам, фиксирующим суставы ног. В среднем лошадь, живущая в конюшне, спит лежа всего пять минут, почти всегда ночью.

Сухарик был исключением. Он мог завалиться на бок и спать часами. Вероятно, дело было в неспособности выпрямить запястья до конца, из-за чего он не мог зафиксировать ноги в стоячем положении. К счастью, обошлось без негативных последствий. Пока все остальные лошади в конюшне бесились, требуя завтрака, он спал допоздна, растянувшись на полу денника, причем так крепко, что конюхи прилагали множество усилий, чтобы просто заставить его встать. Он вел себя так тихо, что помощники Фицсиммонса однажды забыли про него и оставили в фургоне на весь день под палящим солнцем, а сами ушли пить пиво. Спустя несколько часов его нашли мирно спящим на боку. Никто не видел более спокойного жеребца. Фицсиммонс запомнит его как «большого пса», самого добродушного коня, которого ему довелось тренировать. Единственное, к чему Сухарик относился серьезно, кроме сна, была еда – он ел постоянно и с большим аппетитом.

Он был дружелюбной лошадкой, однако не подавал больших надежд. Скорость у него была как у растущей травы, он едва поспевал за другими лошадьми на тренировках, плетясь в хвосте с веселой беспомощностью. С ним занимались снова и снова, однако он не демонстрировал никакого прогресса. «Ребята, которые с ним работали, могли заставить его делать что угодно, – вспоминал Фицсиммонс, – что угодно, кроме как бегать по утрам… Я считал, что он просто не умеет бегать».

Но со временем что-то в Сухарике заставило Фицсиммонса усомниться в своем мнении. Может быть, конь подозрительно мало потел на тренировках, может быть, глаза блестели как-то умно и коварно. Позже Фицсиммонс вспоминал: «Он был мудрым, как маленький совенок. Он был каким-то слишком тихим, слишком смирным». Тренер начал подозревать, что Сухарик мог быть таким же боевым, как его отец, только действовать более хитро. Его отец неистовствовал, Сухарик, казалось… веселился. «Я подумал, что он как птица, которая может петь, но нужно ее заставить», – говорил Фицсиммонс.

И Фицсиммонс заставил. «Я решил обмануть его, чтобы показать – меня не проведешь». Однажды утром, занимаясь с годовиками, которые по двое бегали на дистанцию в два фурлонга[40] – четверть мили, он поставил Сухарика в пару с Фаустом – самым быстрым годовалым жеребенком в конюшне, будущим победителем самых престижных скачек. А наезднику, работавшему с Сухариком во время тренировок, он сказал найти какую-нибудь палку, чтобы использовать в качестве хлыста. Это было серьезное отступление от правил, ведь Фицсиммонс запрещал берейторам стегать лошадей. Он считал, что лошади сами по себе любят соревноваться, и их не надо принуждать выкладываться по полной. Однажды, когда Фицсиммонс еще участвовал в скачках, он услышал, как другой жокей выругался, обронив хлыст во время забега, в котором, казалось, должен был победить. Фицсиммонс протянул жокею свой хлыст, а сам обогнал его и финишировал первым, подгоняя лошадь лишь руками и голосом. Однако Сухарик никак не хотел скакать хоть сколько-нибудь быстро, и тренер решил нарушить собственный запрет. Чтобы не причинить Сухарику боли, Фицсиммонс сказал наезднику выбрать плоскую палку, какой можно было лишь шлепнуть его по боку.

– Держи коня рядом с Фаустом, как можно ближе, – позже вспоминал Фицсиммонс свои наставления, – посмотрим, сколько раз тебе придется его подстегнуть за четверть мили.

Он думал, что в лучшем случае Сухарику удастся бежать наравне с Фаустом какое-то время.

Но Сухарик не оставил Фаусту даже шанса. Подгоняемый палкой, он оставил его далеко позади, пробежав четверть мили за фантастические 22,4 секунды. Возможно, ни один годовик еще не пробегал эту дистанцию так быстро. Сегодня, когда показатели улучшились на несколько секунд в сравнении с тридцатыми годами, такое время на тренировке считается превосходным даже для опытного скакуна. Птица могла петь.

– Я понял, почему он не бегал. Проблема была не в том, что он не мог, он просто не хотел, – говорил Фицсиммонс.

Тренер понял, что столкнулся с проблемой поведения по меньшей мере такой же невыносимой, как кровожадность Сухаря, – патологическим бездельем.

– Он был ленив, – поражался Фицсиммонс. – Невероятно ленив.

Сухарик доказал, что его невзрачное тельце было способно развивать скорость Сухаря. Но это открытие не помогало с ним работать. Позже Фицсиммонс будет это отрицать, но, по всей видимости, в случае с Сухариком он совсем отменил свой запрет на хлыст.

– Мы стегали его на всех скачках, – признался он однажды. – И мы не сдерживались. Когда его не стегали, он ленился.

Конь стал бегать лучше, однако все еще недостаточно, чтобы прийти в форму. Фицсиммонс решил, что единственный способ раскрыть потенциал, который ему удалось мельком увидеть, – это гонять его на скачках. Много гонять. По его логике, раз Сухарик отдыхал гораздо больше остальных лошадей, он мог выдержать и исключительно суровый график соревнований. А поскольку он был очень умным конем, он сам притормозит, когда нагрузка станет слишком большой.

Оставленный на попечение Джеймса Фицсиммонса – младшего, пока Солнечный Джим занимался более успешными годовиками, Сухарик начал выступать в невероятно тяжелых условиях. Чистокровных верховых лошадей определяют в группы по возрасту на основании года рождения, а не конкретного месяца. 1 января все лошади переходят в новую группу, даже если до их дня рождения остаются месяцы. Сухарик родился очень поздно, в конце мая 1933 года, однако в январе 1935-го, почти на полгода раньше, он был признан двухлетним жеребцом, имеющим право участвовать в скачках. 19 января он дебютировал на ипподроме в городе Хайалиа, штат Флорида, и пришел четвертым. Этого было недостаточно для конезавода «Уитли», владевшего множеством перспективнейших скакунов. Спустя три дня Сухарика отправили на скачки с правом выкупа для самых безнадежных лошадей, установив цену всего в две с половиной тысячи долларов. Но даже за такие деньги никто не захотел его купить, и он снова проиграл. Тогда Джеймс-младший отправился с ним в путь по всему Восточному побережью, участвуя во второсортных скачках на тринадцати ипподромах, иногда с разницей в два дня. Шестнадцать раз Сухарик бежал, и шестнадцать раз он проиграл. Его выставляли на самых дешевых выкупных скачках от Флориды до Род-Айленда, но покупателя не нашлось.

Порой скорость его отца возвращалась. На восемнадцатых скачках Сухарик по совершенно непонятной причине наконец победил, показав замечательное время. Снова выставленный на продажу четыре дня спустя, он побил рекорд скорости – уникальный случай для скачек с правом выкупа. Однако он быстро потерял форму, снова оказавшись в числе аутсайдеров. Еще несколько месяцев он едва передвигал ноги, затем оправился, одержав три скромные победы осенью 1935 года, но потом снова погрузился в пучину неудач.

К концу сезона Сухарик проехал больше шести тысяч миль и соревновался тридцать пять раз – невероятное число, почти в три раза больше обычного. Грогу повезло еще меньше – он участвовал в забегах тридцать семь раз, пока его не продали за жалких полторы тысячи долларов. Казалось, рано или поздно Сухарика ожидает та же судьба.

По крайней мере, вопрос, как привести его в форму, был решен. Постоянно участвуя в забегах, он уж точно не нуждался в тренировках. Однако проблемы Сухарика были скорее психологические. Когда его сезон в качестве двухлетнего скакуна подходил к концу, проявились признаки выгорания. Он стал нервным, перестал спать, ночи напролет кружил по деннику. На ипподроме Сухарик отчаянно бился в стартовом боксе, а на дорожке терял весь запал, иногда уныло плетясь от старта до финиша. Молодой жокей Джордж Вулф, бывший наездником Сухарика в одном из таких печальных соревнований, подытожил психологическое состояние коня в четырех словах: «Злой, упрямый и измученный».

Годы спустя Фицсиммонс будет отвечать, что изнуряющий график соревнований, который он и его помощники выбрали для Сухарика, подготовил коня к тому, чтобы так долго участвовать в скачках уже взрослым. В этих словах есть доля правды: современные исследования показывают, что для здоровых лошадей, особенно молодых, постоянные тяжелые тренировки и забеги могут быть полезны, так как дают костям и мягким тканям нагрузку, необходимую для развития оптимальной выносливости, а также готовят их к интенсивным забегам в будущем. Но здесь можно переборщить. Чистокровные верховые любят бег, однако при чрезмерных нагрузках могут стать вялыми и потерять интерес, особенно когда наездники их постоянно наказывают и обижают, как было с Сухариком. К весне 1936 года он был совершенно очевидно несчастен, и сложно не прийти к выводу, что причиной тому был выматывающий график. А если учесть, что он не выигрывал и не показывал каких-либо сносных результатов, такие меры сложно оправдать.

Сухарику не повезло принадлежать конезаводу, где у управляющих просто не было времени уделить все свое внимание его внутреннему состоянию, как оно того требовало. Конюшня Фицсиммонса, где жили лошади конезаводов «Уитли» и «Бэлэйр», была полна многообещающими жеребятами и испытанными взрослыми скакунами высшего класса. Пока Сухарик страдал весь свой первый сезон, Фицсиммонс ездил по стране, окруженный вниманием прессы, после того как сосед Сухарика по конюшне жеребец Омаха взял «Тройную корону». В следующем сезоне Фицсиммонс перевел внимание на перспективного Грэнвилла, готовя его к участию в «Кентукки-дерби» в 1936 году. Распространилось мнение, что тренер почти погубил Сухарика, используя его в паре с Грэнвиллом и придерживая его во время забегов, чтобы укрепить уверенность соперника. Однако это маловероятно. Сухарик отказывался работать на тренировках, и было бы бессмысленно ставить его в пару с быстроногим Грэнвиллом, тем более у того уже был товарищ, ездивший с ним. Более того, как часто объяснял Фицсиммонс, Грэнвилл принадлежал «Бэлэйру», Сухарик же – «Уитли», а одно из основополагающих правил тренировки лошадей – никогда не жертвовать лошадью одного владельца ради лошади другого. Фицсиммонс совершенно точно не допустил бы такого конфликта интересов.

Однако присутствие Грэнвилла все же вредило Сухарику, просто потому, что подготовка к «Кентукки-дерби» требовала от тренера особого участия. Грэнвилл был непокорным конем, ему нужно было внимание, и для таких, как Сухарик и Грог, не оставалось времени. На конюшне Фицсиммонса лошади, которые не демонстрировали выдающихся способностей, могли остаться незамеченными. Это и произошло с Сухариком, и Фицсиммонс об этом знал:

– Когда Сухарик хотел, он показывал результат, – признавал тренер позже, – но он будто экономил силы для чего-то. Жаль, что тогда у меня не было времени разобраться для чего.

Весной 1936 года Фицсиммонс поехал с Грэнвиллом на скачки, предшествующие «Тройной короне», оставив Сухарика на попечение своего помощника Джорджа Тэппена. Новый сезон превратился в демонстрацию полной беспомощности: Сухарик объездил весь северо-восток США, нигде не задерживаясь дольше двух-трех недель, участвовал в соревнованиях примерно каждые пять дней и почти в каждом проигрывал более слабым соперникам. Однако, как и в первом его сезоне, порой появлялись проблески надежды. На нью-йоркском ипподроме «Джамейка» он здорово постарался, а затем одержал скромную победу в скачках среднего уровня на «Наррагансетт-Парк». Неплохие результаты чередовались с совершенно смехотворными: в двух забегах его обошли на десять корпусов, причем в одном из них он бежал двенадцатым от начала до конца. Однако Фицсиммонс все больше и больше верил, что Сухарик способен на большее. Он без конца пытался заставить коня усерднее тренироваться по утрам, даже предлагал награду в один доллар (в два раза больше обычной платы) тому берейтору, который сумеет проскакать на нем полмили за меньшее время, чем сонные пятьдесят секунд. «Никто так и не выиграл этот доллар», – сокрушался Фицсиммонс.

Загадка Сухарика не давала ему покоя. Однажды утром репортеры, наблюдавшие на ипподроме «Экведакт», как Грэнвилл завершает свою подготовку к «Кентукки-дерби», очень удивились, когда Солнечный Джим стал рассуждать не о своей звезде, а о никому не известном Сухарике. По словам тренера, он был «неплохой лошадкой, только ему требуется время на раскачку, но зато тогда ему не будет равных».

Фицсиммонс все больше верил в Сухарика, однако на «Уитли» теряли терпение. Глэдис Фиппс была уверена, что, даже если Фицсиммонсу и удастся сотворить с ним чудо, конь все равно был слишком мал, чтобы соревноваться в гандикапах, приносящих больший доход, где ему придется нести на себе дополнительный груз. Тем временем на конюшню прибыло множество новых годовиков, и число лошадей следовало сократить. Сухарик возглавил список тех, от кого следовало избавиться, и Фиппс стремилась его продать. Когда ей это не удалось, она попробовала предложить его игрокам в поло. Однако потенциальному покупателю стоило лишь взглянуть на кривые ноги коня, чтобы отказаться. Ранней весной, перед тем как отправиться путешествовать по Европе, Фиппс установила на Сухарика цену в пять тысяч долларов в надежде, что, когда она вернется, его уже купят.

У Фицсиммонса были заботы поважнее. В начале мая, за несколько дней до того, как Сухарик получил двадцать пять долларов за четвертое место в забеге на «Джамейке», Фицсиммонс с Грэнвиллом отправились на ипподром «Черчилл-Даунс», чтобы поучаствовать в розыгрыше призовых 37 725 долларов скачек «Кентукки-дерби». Будучи одним из фаворитов, Грэнвилл рвал и метал, идя мимо трибун к старту, а в боксе не мог устоять на месте. Когда прозвучал стартовый звонок, его подрезал и чуть не сбил с ног конь по кличке Это Он. Грэнвилл сбросил жокея Джимми Стаута и понесся по кольцу ипподрома в гордом одиночестве. На скачках «Прикнесс-стейкс» в Балтиморе Стаут сумел удержаться в седле, но Грэнвилл финишировал вторым после победителя «Кентукки-дерби» Смелого Шага, которым блестяще управлял Джордж Вулф, однажды бывший жокеем и Сухарика. В начале июня, пока Сухарик в штате Нью-Гэмпшир терпел унизительные поражения на скачках с низкими ставками, Грэнвилл наконец оправдал ожидания, выиграв нью-йоркский «Белмонт-стейкс», третью жемчужину «Тройной короны». В 1936-м его объявили «лошадью года». С таким конем, как Грэнвилл, Фицсиммонсу уже не было смысла переживать из-за Сухарика.

В июне, проиграв в сумме более двадцати пяти корпусов в последних трех забегах, Сухарик приехал на массачусетский ипподром «Саффолк-Даунс», чтобы побороться со слабыми соперниками за приз в семьсот долларов. Там, перегнувшись через ограждение, стоял Том Смит и впервые встретился с ним глазами. Множество специалистов скользили взглядом по этому неприметному гнедому коню. Но икто не увидел того, что видел Том Смит.

3 августа 1936 года в частной ложе на ипподроме в Саратога-Спрингс Чарльз и Марсела Говард рассматривали обыкновенных скакунов, выставленных за шесть тысяч долларов на скачках с правом выкупа. Они приехали в город, чтобы приобрести на аукционе годовиков для Бинга Кросби, и заехали на ипподром понаблюдать за несколькими забегами. Чарльз указал на совсем невзрачного жеребца и спросил жену, что она думает. Она решила поспорить на прохладительный напиток, что конь проиграет. Чарльз согласился на пари, и они оба наблюдали, как конь лидировал от старта до финиша – Марсела купила мужу лимонад. Обедая в ресторане ипподрома, супруги испытали какое-то предчувствие: Говард позвонил Смиту и сказал, чтобы тот приехал посмотреть жеребца на конюшне у Фицсиммонса. Скорее всего, Смит был настроен скептически: той весной ему показали более двадцати скакунов, и он забраковал каждого.

Придя на конюшню «Уитли» и представившись Фицсиммонсу, он попросил показать ему коня, о котором говорил Говард. Когда тренер вывел жеребца из денника, Смит мгновенно узнал его – это был Сухарик. Смит разглядел искривленные запястья, сильно выпирающие ребра, изможденное состояние. Но он разглядел кое-что еще и, разыскав Говарда, сказал:

– Лучше вам самому прийти и посмотреть.

Оказавшись перед обоими мужчинами, Сухарик уткнулся в Говарда головой. Смит сформулировал свое желание четырьмя фразами:

– Дайте мне коня. Он способен на многое. Я его исправлю. Я уверен.

Сказать такое было верхом дерзости. Том Смит был никому не известным тренером, который работал на крупного коневладельца всего год. Фицсиммонс же был несомненным номером один среди американских тренеров. Уж если Солнечный Джим не смог добиться от лошади побед, никто не сможет. Очень мало тренеров, даже самых самонадеянных, отважились бы купить лошадь у такого специалиста. Для Смита зайти на ту конюшню было все равно что зайти в храм, а сказать Фицсиммонсу, что он справится лучше, было сродни кощунству. Была и иная причина для беспокойства: Говард направил ветеринаров осмотреть коня, и они были сдержанны относительно его перспектив: поглядывая на его непредсказуемую переднюю левую ногу, они оценили состояние коня как «удовлетворительное». Однако Смит знал, что внутри его что-то таилось.

Бодливость Сухарика убедила сентиментальную сторону Говарда. «Я влюбился в него прямо там», – вспоминал он позже. Марселе он тоже понравился, и она просила мужа не медлить с покупкой. Однако деловая сторона Говарда еще сомневалась: он связался с совладельцем коня Огденом Миллсом и предложил восемь тысяч долларов с одним условием – Сухарик должен показать хороший результат в следующем забеге[41].

В назначенный день дождь лил как из ведра, и Фицсиммонс подумывал снять Сухарика с соревнования. Однако остальные тоже не хотели, чтобы их лошади бежали по грязи, – весь день тренеры отказывались от участия. После полудня оставалась заявленной лишь одна лошадь. Фицсиммонс решил, что ему нечего терять. Говард развлечения ради поставил на коня сто долларов и уселся смотреть. Смит был в ужасе: он изучил историю Сухарика и знал, что тот плохо бежит по мокрой земле. Волнуясь, тренер встал на краю дорожки.

Сухарик стартовал медленно и отставал все больше и больше. К середине забега он бежал как минимум на десять корпусов позади. Смит был в отчаянии. Однако тут Сухарик принялся нагонять: топоча по слякоти изо всех сил, он неуклюже поравнялся с соперником и обошел его. Соревнование было так себе, но победа есть победа. Говард остался доволен – конь оказался с характером[42].

– Не могу описать, что я почувствовал, – говорил он позже, – но почему-то я понял, что он способен на многое. Мы с Томом знали, что впереди нас ждут проблемы и волнения. Нам предстояло восстановить его – как морально, так и физически, но его сердце не нуждалось в восстановлении, оно уже было таким, как надо, – огромным, как мир.

Смит выдохнул с облегчением. Годы спустя он будет содрогаться от мысли, как легко он мог упустить коня под ливнем в тот день.

Говард сообщил Миллсу, что условия сделки еще действительны. Миллс взял время на размышление. Фицсиммонс очень привязался к коню и втайне сомневался, стоит ли его отдавать. «Не выиграет ли Сухарик еще какой-нибудь приз?» – размышлял он. Но с Миллсом он не поделился своими соображениями, о чем впоследствии пожалеет. Говард нашел Миллса в паддоке ипподрома «Саратога»:

– Согласны или нет?

– Согласен, – ответил Миллс. Говард выписал чек, а затем передал нового жеребца Марселе.

Том Смит нашел коня, который подарит ему славу.

В августе 1936 года Сухарика вывели из конюшни Фицсиммонса в последний раз. Его никто не провожал. Фицсиммонсу ничего не сказали о сделке, и он не пришел попрощаться. Сухарика провели мимо денников, длинные ряды деревьев склонялись над ним. На конюшне Говарда Смит ждал, окруженный работниками. Хотя тренер почти всегда молчал, в тот день в нем было что-то такое, что конюхи поняли – этот конь особенный. Не сообразил этого один парень, учившийся на жокея, по имени Фаррелл Джонс, который присоединился к остальным, когда подвели Сухарика. Увидев тощего неприглядного жеребца, Джонс ожидаемо решил, что это явно не скаковая лошадь:

– У Говардов новый конь для прогулок? – выпалил он достаточно громко, чтобы Смит услышал.

Конюхи зашипели на него.

Несколько дней спустя Смит завел Сухарика в вагон, и поезд Говарда отправился в сторону ипподрома «Детройт-Фэйр-Граундс». Смит задумался о поиске жокея.