Том Смит

(агентство Ассошиэйтед Пресс / бывш. «Уайд уорлд фотос»)

В нескольких сотнях миль к югу от поместья Чарльза Говарда старый наездник по имени Том Смит проводил 1935 год на мексиканском ипподроме, ночуя на раскладушке в деннике. Том был крепким и широкоплечим мужчиной, его тонкие губы придавали лицу суровое выражение. С тех самых пор, как он пришел откуда-то с границы (откуда, никто точно не знал), никто на ипподроме не мог понять, что он за человек.

Как правило, Смит молчал. У него была привычка уходить прочь, как только ему задавали вопрос, и он избегал встреч с людьми, поскольку там нужно было разговаривать. Журналист, наблюдавший за Смитом много лет, описывал его так: «Он кивает в знак приветствия, жмет руку на прощание и едва ли произнес больше ста слов». Кто-то клялся, что видел, как Смит случайно отрубил топором палец на ноге: вся его реакция свелась к тому, что он вытряхнул ампутированную часть тела из ботинка и промолвил: «Мой палец». В конюшне поговаривали, что человек, который говорит настолько мало, непременно что-то скрывает, какие-то темные дела или, возможно, слишком громкую славу. Пробелы в его биографии заполняли присущие Дикому Западу невероятные легенды: ограбления банков, победы на родео, отважные подвиги в войнах с индейцами. Все это были выдумки, но из них получались отменные сочные сплетни, вызывавшие легкий трепет перед Смитом. Правда о нем была гораздо интереснее, но он никого не посвящал в свои тайны.

Ему было пятьдесят шесть, но выглядел он намного старше. Его подбородок выдавался вперед самым дерзким образом, возможно, от удара копытом или встречи с неудачно подвернувшимся столбом – или это просто была единственная форма, какую он мог принять. Смит выглядел каким-то бесцветно-прозрачным, как будто он находится на ранней стадии превращения в невидимку. В те редкие моменты, когда он снимал серую фетровую шляпу, было сложно различить, где на его лысой голове заканчивались белесые волосы и начиналась белесая кожа. Когда его фотографировали без шляпы, он чаще всего жутковатым образом сливался с небом, так что его глаза, казалось, повисали в воздухе. Порой фотографы сдавались и дорисовывали ему голову от руки, примерно угадывая контур. Когда же им удавалось заснять его с головой, все его лицо, кроме громадного подбородка лопатой, терялось в тени полей шляпы, так что все, что было видно выше рта, – это очки, в линзах которых отражался сам фотограф. Хотя Смит почти никогда не смотрел в объектив – его взгляд всегда был направлен на его лошадей.

Казалось, Смит выжал уже из себя все, что можно. У него в подопечных был всего один конь, который навсегда останется заурядным. Старый ковбой обедал в одиночестве на кухне ипподрома, а все остальное время проводил с ним. Одно время он вызывал бойкие пересуды за завтраком, когда работники ели свои яйца с ветчиной на скамьях у конюшни. Но в конце концов на ипподроме привыкли к молчанию Смита, и о нем забыли.

Когда Смит был молод, индейцы наблюдали, как он скачет по открытым равнинам, кружа вокруг стад мустангов. Даже тогда, на исходе XIX века, он всегда был один, беседуя исключительно с лошадьми, да и с теми на языке небольших жестов и мягких возгласов. Для индейцев он был «одинокий житель равнин», для белых – «тихоня Том». С людьми он почти не вступал в контакт, только лошади, казалось, знали его хорошо.

Смит тихо изучал их всю свою жизнь. Он вырос в мире, где верховая езда была столь же важной, как дыхание. Он с рождения имел дар интуитивно понимать животных и посвятил себя им без остатка, настолько, что не представлял себя без них. От природы или от постоянного общения с животными, он сам стал подобен им – в их сдержанности, в их прямом выражении своей воли. В компании людей Смит был резок и колюч, в компании лошадей – расслаблен и естественен.

Факты его биографии терялись, как следы копыт, заметаемые снегом. Он был родом из прерий, где укрощал бесчисленное количество мустангов для британской кавалерии, сражавшейся в Англо-бурской войне[16]. До этого он работал с лошадьми с самого детства, а также в разное время охотился на оленей, управлял овцеводческой фермой, выслеживал пум. В детстве он участвовал в последнем великом перегоне скота[17], а в тринадцать лет уже был опытным объездчиком лошадей. Детали его биографии неизвестны, но всегда в ней присутствовали лошади и бескрайние равнины. У него была жена, однако о ее существовании можно было судить только по косвенным признакам: позже Смита стал сопровождать сын Джимми, из чего его приятели заключили, что мальчик «должен же был откуда-то появиться».

На рубеже веков он покинул равнины и обосновался в городе Гранд-Джанкшен, штат Колорадо. Смиту было двадцать с небольшим лет. Британской кавалерии он был больше не нужен, поэтому ему пришлось оставить мустангов и найти новую работу. Так он на своей лошади забрел на огромные просторы ранчо Унавип. Он слышал, что там требовался управляющий.

Смит получил место и проработал двадцать лет. Он был мастер на все руки: объезжал коренастых пастушьих жеребят, лечил их травмы и болезни, подрезал копыта и корпел над наковальней, делая для них подковы. День и ночь он проводил в компании лошадей, согреваясь теплом их тел во время объездов ранчо, спал у их ног под покровом Скалистых гор.

Шла эпоха перемен. Пока Смит работал на ранчо у каньона Унавип, сформировавший его Запад медленно и болезненно уходил в прошлое. На Дикий Запад ворвалась современность в виде главным образом автомобилей. Лошади и весь связанный с ними привычный уклад постепенно исчезали. Возможно, во время одной из своих редких вылазок в цивилизацию Смит проходил мимо недавно открывшихся офисов автомобильной компании Говарда. Но ему не нужно было видеть их, чтобы понимать: такие навыки, как у него, нужны все меньше и меньше. Повсюду вокруг него люди приспосабливали свою жизнь к новому миру, а целый океан знаний и традиций просто испарялся. В народном сознании складывалась легенда об ушедшем Диком Западе, и вскоре люди начнут ассоциировать Смита с ней.

Все вокруг начинали новую жизнь, но Смит задержался на прежнем месте, медленно превращаясь в ископаемое. Другой жизни он не знал, да и, вероятно, не мог представить. Его сознание сформировалось в прериях и на горных хребтах, и до самой смерти он будет смотреть на мир через уроки, которые ему преподали пастушьи лошади, дикая земля и бескрайнее небо.

В 1921 году ранчо у каньона Унавип продали, и Смит остался без работы. На окружной ярмарке в штате Вайоминг ему удалось устроиться в мелкую компанию, поставляющую второсортных лошадей для участия в эстафетных соревнованиях на родео. Там ему поручили тренировать и подковывать шесть скакунов. Со своей работой Смит справлялся великолепно: излечивал лошадей от болячек и улучшал их скоростные показатели. И хотя это были местечковые скачки, лошади Смита начали побеждать – и это заметил гигант Ирвин.

Летом «Ковбой Чарли» Ирвин устраивал шумное шоу на тему Дикого Запада, а зимой отправлялся в не менее шумное путешествие со своими скаковыми лошадьми. Ирвин был настоящим колоссом – как физически, так и по характеру. Из-за заболевания щитовидной железы и опухолей весом 50 фунтов[18] его вес увеличился со скромных 400 до 540 фунтов[19], большинство из которых умещались в его устрашающе трясущемся пузе – ему он был обязан прозвищем «Десятитонный Ирвин». Все вокруг нужно было приспосабливать к его габаритам: на работе он командовал, сидя в широченном седле верхом на немыслимых размеров американском рысаке, с трудом несущем свою ношу. Поскольку Ирвин был минимум в двухстах фунтах от того, чтобы пролезть в стандартную автомобильную дверь, он водил специальный седан, в котором сзади была оборудована дверь для крупногабаритных грузов, через которую он протискивался туда-сюда.

Ирвин неизменно попадал в новостные заголовки. В день казни своего друга Тома Хорна, приговоренного за убийство к повешению, он прославился на всю страну, когда взобрался на помост и запел «Жизнь – это путь на Небеса». А после ограбления поезда на железной дороге компании «Юнион пасифик» Ирвин в составе конного окружного отряда[20] выследил и схватил беглого бандита Билла Карлайла, а затем в пылкой прозе поведал читателям «Денвер пост», как «упаковал самого неистового грабителя поездов, какой когда-либо разбойничал на Западе». Во время работы на «Юнион пасифик» он однажды в одиночку спас шерстяную промышленность Колорадо, прорвавшись на снегоуборочном поезде сквозь снежные заносы и расчистив пути для поездов, везущих корм для овец.

Вокруг Ирвина всегда вращались влиятельные люди, от генерала Джона Першинга[21] до Уилла Роджерса[22]. Тедди Рузвельт[23] однажды спас шоу Ирвина, когда тот потерял деньги и застрял в Шипсхед-Бей в Бруклине. Чарли отплатил ему пегой лошадкой и долгими годами дружбы. При знакомстве Ирвин пожимал руку так, что трещали кости, и похлопывал по спине, что чуть не вылетали зубы. Не давая никому опомниться, он широко улыбался и, тараторя, рассказывал сумасшедшие истории. Ирвин умел продавать, был дерзким, оригинальным, ловким, беспринципным и совершенно неотразимым. Некоторые его соседи, занятые в традиционном животноводстве, недолюбливали его, однако Ирвин был первым из череды новых обитателей американского Запада. Все без исключения описывали его одной фразой, которую произнес бывший жокей Майк Гриффин, всегда помнивший свой короткий проезд перед Ирвином: «Самый большой человек, что я видел».

Ирвин заметил, что Смит мог сделать с лошадьми, а ему требовалось как можно больше специалистов. Он предложил Смиту стать управляющим, ковалем[24] и помощником тренера. Отказать Ирвину было сложно, да и у Смита не было особого выбора – он согласился.

«Одинокий житель равнин» подписался на очень неспокойное существование. Летом он носился по стране на поезде, заезжая в города, чтобы установить для шоу цирковые шатры, которые Ирвин приобрел по дешевке у группы «Братья Ринглинг» после того, как те присоединились к цирку Барнума и Бейли. Номера представляли странную мешанину из истории и мифов, там было все: от сражений индейцев с ковбоями, легендарных конных курьеров «Пони-экспресс», кавалерийских спасательных операций и ограблений дилижансов до римских гонок на колесницах, эстафет, женской борьбы с бычком (одна из родео-дисциплин), гимнастики и трюков на канате. Артистами второго плана были обездоленные индейцы, мексиканцы и пастухи, которые стали прекрасными наездниками и научились обращаться с животными на исчезающем Диком Западе.

Звездами шоу были резвые дочери Ирвина – Фрэнсис, Джоэлла и Полин, все три бесстрашные наездницы. Когда Джоэлла была еще девочкой с косичками, она однажды прогуляла школу, чтобы посоревноваться с легендарными наездниками – индейцами арапахо, которых победила. Дома ее ждали розги от матери и новая лошадь от гордого отца. Смит работал обычно за кулисами, но время от времени выходил на дорожку, чтобы на эстафете придерживать лошадей для дочерей Ирвина. Ирвин руководил из седла своего гигантского солового[25] коня, кружа в центре ипподрома с ногами, торчащими в стороны, размахивая шляпой и громко подбадривая своих девочек. Вся страна была без ума от этого зрелища, и шоу неизменно собирало полные залы от Восточного побережья до Западного.

Зимой в путь выдвигалась скаковая конюшня Ирвина. Из-за запрета ставок ехать было некуда, кроме как на проселочные дороги или на захудалые ипподромы в глуши – такие маленькие, что скорее напоминали арену для боя быков. Но это было то, что надо, – здесь Десятитонный Ирвин был королем.

Передвижная конюшня Ирвина была небольшим городом на железной дороге. Когда работали крупные ипподромы – «Тихуана», «Агуа-Кальенте» неподалеку, «Ак-Сар-Бен» (Небраска наоборот) в Омахе, вагоны Ирвина с грохотом въезжали в город. Рабочие выводили лошадей и вытаскивали сбрую из вагонов, устанавливали шатры «Братьев Ринглинг» и зрительские трибуны, разворачивали рядом с денниками кухни под девизом «ешь сколько влезет» и готовились атаковать любителей скачек. Эта конюшня была, пожалуй, крупнейшей в США на тот момент, может быть, даже крупнейшей в истории, однако большинство лошадей с трудом могли бы обогнать самого Ирвина. Большинство из них предназначались для скачек с правом выкупа – низшей разновидности скачек, когда любого скакуна можно было выкупить по фиксированной низкой цене еще до начала состязания. Ирвин закидывал сети широко: отправлял как можно больше лошадей на такие соревнования в надежде, что хоть некоторые привлекут покупателей, а нераскупленных выпускал снова через пару дней.

Когда же большие ипподромы закрылись, Смит с командой Ирвина грузились в вагоны и бесконечно колесили по городам, заезжая и в крупные – такие, как Канзас-Сити, и в поселки на перепутье – вроде Ларами, Медисин-Боу и Шеридан в штате Вайоминг. Не обходили они стороной и индейские резервации: Ирвин всегда подгадывал приезд после того, как государственные проверяющие убеждались, что у всех есть деньги, чтобы делать ставки. По приезде в город или резервацию Ирвин выводил лошадей из вагонов и сразу гнал на ближайшую проселочную дорогу или маленький ипподром, где принимал ставки, используя надежный метод: он предлагал местным принять участие в скачках со своими лошадьми против его, а в порядке неустойки готов был заплатить десять долларов. Всех пришедших он принимал не глядя, однако в перерыве между приемом ставок и скачками подглядывал за тренировкой местных лошадей. Если ему казалось, что они легко обыграют его собственных, он оплачивал неустойку и покидал город, частенько «забывая» оплатить счет в гостинице. Если же местные лошади были явно хуже его, он убеждал владельцев поставить все деньги. Когда наличные заканчивались, Ирвин не успокаивался, пока они не закладывали все, что имели, вплоть до лошадиных попон. Лошади Ирвина почти всегда выигрывали, и он обчищал карманы местных жителей, грузил лошадей в вагоны и уезжал. «Ирвин умел добиваться своего», – вспоминал тренер Джимми Джонс, удостоенный места в Зале славы Национального музея скачек и начинавший свою карьеру, выставляя своих лошадей против скакунов Ирвина: «Как только у кого-то появлялись деньги, Ирвин сразу прибирал их к рукам. Он был тот еще рэкетир».

Жилось тяжело – и людям, и животным. Примерно за шестьдесят долларов в месяц Смит ел и спал в денниках и пытался справиться с обязанностями коваля, заботясь о пятидесяти четырех лошадях. А Ирвин был начальником не из приятных. У него был контракт с жокеем по имени Пабло Мартинес, которому он платил не за каждый выезд, а фиксированную сумму. Однажды, чтобы сэкономить пять долларов, которые пришлось бы отдать замене, Ирвин вытащил беднягу Мартинеса из больничной койки и отправил на старт. Болеющий пневмонией жокей как-то умудрился не просто дожить до вечера, но еще и выиграть скачки, после чего, хрипя, отправился назад в больницу.

Лошадям было еще тяжелее. Ирвин имел обыкновение запихивать по тридцать животных в один четырехдверный вагон, везти их на ипподром и гнать сразу на скачки, не давая воды и не позволяя размяться. Его график соревнований был сущим варварством. В эпоху, когда одни скачки в неделю считались максимумом, он гонял кобылу по кличке Мисс Шайенн шестнадцать раз за три недели. Другую несчастную лошадь он выводил на соревнования восемь дней подряд. Скакуны были настолько измождены, что конкурентам, покупавшим лошадей у Ирвина, иногда приходилось давать им долгие дни отдыха, прежде чем те могли бежать снова. Такая нагрузка была на руку Ирвину, который среди тренеров страны имел наибольшее число побед, однако это плохо сказывалось на лошадях. Смит ставил их на ноги, облегчал их недуги и учился.

Для Смита наверняка было унижением заниматься лошадьми, которых загоняют до изнеможения, и наблюдать, как мужчины и женщины, чьи умения некогда были жизненно важны, скачут на потеху публике, уже забывшей об их исчезающем мире. Сложно представлять Тома Смита среди мишуры шоу-бизнеса – как он стоит на сверкающей арене и отправляет лошадей бежать беспорядочные спринты, – и не думать, что что-то очень ценное растрачивалось впустую.

Но Смит приспособился. Ему поручили готовить лошадей к стартам с места[26] в эстафетах и матчах[27]. Наблюдая за тысячами матчей, он понял, что в большинстве случаев выигрывает лошадь, стартовавшая первой, и принялся искать новые способы, как научить скакунов выстреливать со стартовой линии как можно быстрее. Пока это умение помогало держать предприятие Ирвина на плаву, но в дальнейшем оно сыграет гораздо более важную роль.

Великая депрессия расстроила бизнес Ирвина. Да, искать людей было легко: каждый год заезжая в Чикаго, чтобы купить лошадей, он просто проходился по безработным, толпящимся на вокзалах, и брал на борт любого, кому нужна была работа. Однако посещаемость его шоу упала, и выплачивать зарплату стало проблемой. В конце концов у него просто закончились деньги. Ирвин обращался к работникам с речами, обещая заплатить, но не мог. Но лошадям Ирвина по-прежнему требовался уход, поэтому Смит продолжал работать. Тогда он и обратил внимание на безнадежного бедолагу – коня Рыцаря.

Конь был с историей: в 20-е годы им занимался умелый специалист Боб Роу, один из немногочисленных чернокожих тренеров в те времена. Под руководством Роу Рыцарь наводил ужас на соперников, одержав победу в тридцати скачках и выиграв двадцать две тысячи долларов. Конь стал настоящей звездой в негритянской общине Тихуаны, и каждое его выступление радостно отмечали. Но с годами Рыцарь бежал все медленнее, и в 1930 году его отправили на скачки с правом выкупа. Роу не хотел расставаться с ним, но считал, что никто не подумает купить пожилого ветерана почти ста пятидесяти скачек. Но он ошибался – и, что еще хуже, Рыцаря выкупил белый тренер. Роу был безутешен, а фанаты в ярости. После того как Рыцарь сменил владельца, поползли слухи, что кто-то из бывших почитателей навел на него порчу. На ипподромах с суевериями не шутят, и новый тренер так перепугался, что решил продать Рыцаря до того, как тот успел поучаствовать в скачках. Следующий хозяин вскоре отправил его на новые скачки с выкупом.

Ирвин не был суеверен, так что решил приобрести Рыцаря. Того же самого хотел и раскаявшийся Роу, однако, когда дело дошло до розыгрыша, победа оказалась на стороне Ирвина. Если на Рыцаря и правда навели порчу, она сработала: в тех самых скачках он получил серьезную травму, и, когда он доковылял до конюшни Ирвина, уже казалось, что он никогда не поправится. Ирвин полюбил его и отказался усыплять. Рыцарь томился в деннике, отказываясь от еды.

Смит захотел этого коня. Не получая жалованья два месяца, он сделал Ирвину предложение: он не станет требовать оплаты долга, если Ирвин отдаст ему Рыцаря. Сперва Ирвин отказался – ведь конь был ни на что не годен. Однако Смит настоял на своем – он забрал Рыцаря и исчез. Коня не было так долго, что на ипподроме начали думать, что он умер. Спустя десять месяцев Смит вернулся в Тихуану с Рыцарем и подал заявку на участие в скачках. Победа лошади старше семи лет (даже в скачках с правом выкупа) – крайне редкое явление, а Рыцарю было десять. Но старые поклонники коня были счастливы увидеть его снова и побежали делать ставки. Пока Рыцарь шел на стартовую позицию, коэффициент ставок на его победу рухнул[28]. Рыцарь победил – его возвращение стало легендарным.

Ирвин сразу понял, что перед ним талант, и предложил Смиту тренировать лошадей. Он отправил его и нескольких скакунов на маленький ипподром в Шайенне, где они выиграли двадцать девять скачек из тридцати – таких результатов, пожалуй, в этом спорте больше не было. Когда дела снова пошли плохо, Ирвин направил Смита тренировать новых лошадей в Сиэтл – и снова Смит развернул ситуацию в пользу Ирвина.

На своем пути от лугов и пастбищ до проселочных дорог и заштатных ипподромов Том Смит развил в себе почти мистическую связь с лошадьми. Он читал их мысли и умел на них влиять. Он читал их тела, как они передают эмоции и чувства, и прикосновениями умел облегчить их боль. В ту эпоху в мире скачек царили традиции, суеверия и предрассудки. Даже самые известные тренеры кидали монетки в воду для кобыл, чтобы остановить течку, или мучались, пытаясь зачесать направо гриву, падающую налево, – дурной знак! Однако Смит радикально отличался от большинства тренеров. Он не следовал готовым формулам, режимам, суеверным ритуалам. Вся его мудрость была испытана на Диком Западе: к каждой лошади он подходил индивидуально и действовал исходя из собственных знаний и опыта. Лошади расцветали под его опекой.

Может быть, Смит и говорил так мало, потому что так внимательно слушал. Лошади общаются малейшими намеками – Смит слышал и видел все. Конюхи, выгуливавшие лошадей после тренировки, чтобы те остыли, видели, как он сидел на корточках и глядел перед собой, перебирая лошадей в уме. Сделав круг вокруг конюшни, они возвращались – и он сидел там же, в такой же позе. Иногда Смит был так занят наблюдением, что не двигался часами. Временами он вообще не отлучался от лошадей неделями, даже не поднимался на трибуны, чтобы посмотреть скачки. Он мастерил уникальные приспособления для тренировок из того, что лежало под рукой, готовил мази в домашних условиях, ухаживал за лошадями так, как никто другой бы не осмелился. Он носил с собой таймер, но не доставал его из кармана – у него была удивительная способность определять скорость лошади на глаз, и он не хотел отвлекаться ни на секунду, чтобы не пропустить какое-то характерное движение. «Я больше доверяю глазам, чем этим новомодным штукам, – объяснял он, – они лишь отвлекают внимание. У меня есть часы, и они ходят, но глаза лучше».

Для Смита тренировка лошади была подобна длинному тихому разговору. Его поражало, что остальные люди не могли понять, что он делает: «С лошадьми говорить легко, если знать их язык. Они не меняются от рождения и до смерти… На них влияет лишь то, как люди с ними обращаются». Он был всецело убежден, что не бывает безнадежных случаев – каждую лошадь можно исправить. В жизни у него было одно кредо: «Изучи своего коня. Каждый уникален, и если ты проникнешь в его разум и сердце, сможешь творить чудеса даже с самым строптивым животным».

Дикие лошади, лошади-пастухи и артисты, изможденные скакуны – все они помогли Смиту стать настоящим мастером. Теперь ему была нужна подходящая лошадь.

Весеннее солнце сияло над Мексикой 21 марта 1934 года, когда Десятитонный Ирвин протиснул свои 425-фунтовые телеса через громадную заднюю дверь седана и отправился в Шайенн. Сезон скачек на ипподроме «Агуа-Кальенте» на севере Мексики подошел к концу, и Ирвина ждали дела в Вайоминге, где у него был бизнес по сдаче скота в аренду. Он ехал на север и уже пересек границу штата, когда на пустынной дороге в четырнадцати милях от Шайенна у него лопнуло колесо. Ирвин потерял управление и вылетел в кювет. Спасатели обнаружили его среди обломков автомобиля с ранениями груди и головы. Спустя два дня он умер.

Конюшня Ирвина прекратила существование, Смит самостоятельно нашел работу на ипподроме Лонгэйкрс в штате Вашингтон. Непродолжительное время он тренировал нескольких лошадей покойного Ирвина, а затем получил должность управляющего у бывшего наездника родео, а ныне тренера Гарри Уолтерса. Но и там ему не удалось задержаться: хозяин, для которого Уолтерс готовил лошадей, вскоре оставил скачки. Понимая, что Смит по его вине снова потеряет работу, хозяин подарил ему коня – старичка Орайли, за которого на скачках с выкупом давали полторы тысячи долларов. Подарок был сомнительный – Орайли хромал.

Как и с Рыцарем, Смит принялся за работу. После лечения Орайли вернулся на ипподром здоровым и бодрым и начал выигрывать. Вскоре Смит стал участвовать в более статусных скачках, а конь продолжал одерживать победы.

Во второй половине 1934 года Том Смит со своим единственным конем приехал на «Агуа-Кальенте». Орайли показал неплохой результат, но Смит едва сводил концы с концами. Он жил в деннике, деля его с другим малоимущим тренером. Клиентов было не сыскать, от полной нищеты Смита отделяли всего несколько долларов в кармане, и он был почти что безработным в самый разгар Великой депрессии.

Его спасла счастливая случайность. Ноубл Триуитт, молодой человек, живший со Смитом в одном деннике, тренировал лошадей для Джорджа Джаннини, близкого друга Чарльза Говарда. Приезжая проведать своих лошадей, Джаннини обратил внимание, как благотворно влияла забота Смита на состояние Орайли. Он понял, что на конюшне мексиканского ипподрома пропадает первоклассный специалист, и позвонил Говарду:

– Ты можешь заполучить лучшего тренера в стране!

Том Смит и Чарльз Говард встретились лично. Мужчины происходили из разных эпох: Смит был последним истинным обитателем Дикого Запада, а Говард исчерчивал этот Запад быстрыми колесами своих автомобилей. Говард работал на имидж, Смит оставался неприступным одиночкой с равнин. Однако Говард имел дар видеть потенциал в самых неожиданных случаях и как кавалерист разбирался в наездниках. Одного взгляда на Смита было достаточно, чтобы в голове у него зажглась лампочка: он отвез Смита на свою конюшню и представил лошадям их нового тренера.