Говард за рулем своего гоночного «бьюика», Сан-Франциско, 1906 год

(полковник Майкл Говард)

Чарльз Говард напоминал громадный несущийся поезд, на который нужно либо запрыгнуть, либо убраться с его пути. Когда он влетал в комнату с сигаретой в руке, люди невольно тянулись за ним, как рыбки за акулой. В 1935 году Говарду было пятьдесят восемь, это был высокий, импозантный мужчина; он носил дорогие костюмы и разъезжал на большом «бьюике». Но секрет был не в его внешности. Он жил на ранчо в Калифорнии, таком огромном, что стоило один раз свернуть не туда – и вы пропали навсегда. Но и не в этом было дело. И не в громком голосе или длинных речах – наоборот, он удивлял своей мягкостью, сердечной и тихой манерой общения. Людей притягивало что-то неосязаемое, то, как он держался. Чарльз Говард излучал какую-то непреклонную настойчивость, и людям казалось, что мир всегда будет исполнять его желания.

В один из дней 1903 года, когда до больших автомобилей, ранчо и богатства было еще далеко, Говард вступил во взрослую жизнь, не имея ничего, кроме того самого чувства предназначения и двадцати одного цента в кармане. Он покачивался в вагоне поезда, который, извиваясь, полз по трансконтинентальной железной дороге из Нью-Йорка на запад. В 26 лет он был красив, обладал прекрасными манерами и живым воображением. Волос у него было гораздо больше, чем могли бы предположить люди, знавшие его позже, а годы, проведенные в седле в военном училище, научили держаться прямо, несмотря на внушительный рост молодого человека.

Говард родился и вырос на Восточном побережье, однако отличался настоящей западной непоседливостью. Он попытался обуздать ее, записавшись в кавалерию, чтобы участвовать в Испано-американской войне[5], однако подхватил дизентерию и так и не успел покинуть тренировочный лагерь Кэмп-Уилер в Алабаме. Уволившись из армии, он устроился в Нью-Йорке чинить велосипеды, увлекся велосипедными гонками, женился и стал отцом двух мальчиков. Жизнь была хороша, но на востоке Говард задыхался, его разум не находил себе покоя. Амбиции влекли его в бескрайнюю новую Америку по ту сторону Скалистых гор. В тот день в 1903 году он больше не смог сопротивляться: оставив позади все, что знал, и пообещав жене Фанни Мэй скоро забрать ее к себе, он сел на поезд, который привез его в Сан-Франциско.

У него с собой были сущие гроши, но он умудрился каким-то образом занять у знакомых достаточно денег, чтобы открыть небольшую ремонтную мастерскую на авеню Ван-Несс в самом центре Сан-Франциско. Там он возился с велосипедами и ждал, когда подвернется что-нибудь интересное.

Интересное подвернулось в виде потянувшейся в мастерскую вереницы мужчин с потерянным видом. Это были эксцентричные личности, у которых было слишком много свободного времени, а в карманах водились лишние деньги, и они спускали пачки долларов на нелепые передвижные средства под названием «автомобили». Некоторые из них впоследствии горько об этом жалели.

Безлошадные повозки только начинали появляться в Сан-Франциско, и их дебют, казалось, обернулся полнейшим провалом – таким, от которого страдают все, кроме разве что историков. Потребители массово шарахались от этого «дьявольского изобретения». А те, кто все-таки вложился в автомобили, становились объектом насмешек и большой доли общественного презрения. В Сан-Франциско в 1903 году конные повозки еще не собирались сдавать свои позиции.

И не зря. Такие практичные на бумаге, в реальной жизни автомобили представляли угрозу для общества: они извергали выхлопы, вздымали клубы пыли, безнадежно увязали в самых безобидных лужах, затрудняли движение гужевого транспорта, а запряженные лошади бежали прочь от оглушительной какофонии автомобильных гудков. Возмущенные законодатели отвечали шедеврами законотворчества: как минимум в одном городе водитель автомобиля должен был остановиться, выйти и зажечь сигнальную свечу всякий раз, когда в зоне видимости появлялась конная повозка. В штате Массачусетс попытались, но, к счастью, не смогли обязать водителей оснастить машины колокольчиками, которые звенели бы при каждом обороте колес. В некоторых городах полицейским дали право обезвреживать проезжающие автомобили с помощью веревок, цепей, проволоки и даже пуль, при условии, что они будут осторожны и постараются не пристрелить самих водителей. Сан-Франциско тоже не избежал этой законодательной волны: рассерженные власти добились принятия постановления, запрещающего автомобилистам заезжать на территорию Стэнфордского университета и во все туристические места, что фактически вывело автомобили за черту города.

Были и другие препятствия. За самый дешевый автомобиль просили в два, а иногда и в три раза больше годовой зарплаты рядового горожанина в пятьсот долларов, а все, что вы получали, – четыре колеса, кузов и мотор. «Аксессуары», такие как бамперы, карбюраторы и фары, приходилось покупать отдельно. Даже завести машину (а тогда их заводили, вращая стартер) было той еще задачей: в отсутствие заправок водители должны были тащить пятигаллонные канистры в местную аптеку, платить по 60 центов за галлон и надеяться, что аптекарь не зальет вместо бензина бензол. Врачи советовали женщинам держаться от автомобилей подальше, пугая медленным отравлением ядовитыми газами. Некоторые храбрые представительницы слабого пола стали носить дурацкие «чепцы с ветровым стеклом»: тканевые шары размером с арбуз с маленьким стеклянным окошком, которые покрывали всю голову, не портя объемные викторианские прически. Еще одним кошмаром была навигация. Первые дорожные знаки в Сан-Франциско появились совсем недавно, их устанавливал предприимчивый страховой агент: в надежде привлечь клиентов, он ставил указатели в пригород, куда автолюбители уезжали, чтобы повеселиться на пикниках вдали от взглядов разгневанных горожан.

Наконец, само вождение было непредсказуемым занятием. У первых привезенных в Сан-Франциско автомобилей был такой слабый двигатель, что они зачастую не могли одолеть холм. Уклон Девятнадцатой авеню бросал настоящий вызов моторам тех лет, и местные часто собирались, чтобы посмотреть, как очередная машина будет силиться взобраться наверх. Вскоре хрупкая конструкция автомобилей и их общая немощь стали предметом насмешек. На одной из карикатур того времени была изображена богатая пара, стоящая на обочине рядом со своей безвременно почившей повозкой. «Богатые бездельники», – гласила подпись.

Там, где жители Сан-Франциско видели лишь неудобство, Чарльз Говард видел возможности. Автомастерских еще не существовало, да их и не могло быть – лишь единицы, считавшиеся безумцами, владели автомобилями. Водителям некуда было идти, когда машина ломалась. Ближайшим аналогом автомеханика был мастер по ремонту велосипедов, а мастерская Говарда была удачно расположена вблизи районов, где жили богатые владельцы автомобилей. Вскоре после того, как он обосновался в городе, они потянулись в его мастерскую.

Говард любил безнадежные случаи: он принял вызов, поковырялся в двигателях и научился их чинить. Вскоре он уже посещал примитивные автогонки, которые устраивали в пригородах, а затем и сам начал принимать в них участие. Первая гонка в США состоялась всего за восемь лет до этого у городка Эванстон, штат Иллинойс. Тогда победитель вырвался вперед с головокружительной средней скоростью семь с половиной миль в час[6]. Но к 1903 году мощность двигателей существенно возросла: в том сезоне участники гонки Париж – Мадрид двигались со средней скоростью 65,3 мили в час[7], что делало автогонки привлекательным зрелищем. Но это же приводило и к астрономическим потерям. Та же гонка Париж – Мадрид сопровождалась таким чудовищным количеством аварий, что ее пришлось прервать из-за «чрезмерного числа жертв».

Говарду стало казаться, что эти «диковины» могут привести его к успеху. Он решился на рискованный шаг: взял билет на поезд, следующий на восток, сошел в Детройте и ухитрился договориться о встрече с Уиллом Дюрантом, управляющим компанией «Бьюик» и будущим основателем «Дженерал моторс». Говард сообщил Дюранту, что хочет заняться этим бизнесом, несмотря на все трудности, и произвел впечатление – так что Дюрант нанял его для организации дилерских центров и найма продавцов. Вернувшись в Сан-Франциско, Говард основал компанию «Пайонир мотор» на правах франшизы «Бьюика» и нашел для нее управляющего из местных. Однако, когда он явился с проверкой, его ждало разочарование: управляющий предпочитал продавать не «бьюики», а неповоротливые «томас флайеры»[8]. Говард отправился в Детройт и убедил Дюранта, что справится и сам. Из кабинета он вышел владельцем франшизы во всем Сан-Франциско. Шел 1905 год, Говарду было всего двадцать восемь лет.

В Сан-Франциско он привез с собой три «бьюика». Рассказывают, что он сперва держал автомобили в помещении своей старой велосипедной мастерской на Ван-Несс, прежде чем перебрался в скромное здание на Голден-Гейт-авеню через полквартала. Тогда к нему переехала Фанни Мэй с детьми – нужно было кормить двух мальчиков, вскоре родились еще двое. Фанни Мэй не мог не тревожить выбор мужа – за два года враждебность жителей Сан-Франциско к автомобилям так и не утихла, Говард не сумел продать ни одной машины.

В 5:12 утра 18 апреля 1906 года земля под Сан-Франциско провалилась от гигантского толчка магнитудой 7,8 балла. Город обрушился за шестьдесят секунд. На развалинах разгорелись пожары, которые слились воедино и понеслись к офису Говарда, поглощая по четыре квартала в час. Водопровод был поврежден, канализационные трубы опустели – тушить пожар было нечем. Лошади, которые должны были тянуть повозки, в страхе носились по улицам, ломали ноги на обломках и падали в изнеможении. Город, где не было других средств передвижения, остро нуждался в транспорте для перевозки пожарных и вывоза подальше от огня раненых, 3000 погибших и 225 000 потерявших кров. Спасающиеся горожане предлагали тысячи долларов за лошадей, но найти их было невозможно. Из детских колясок мастерили каталки, к сундукам прибивали роликовые колеса и тащили самостоятельно. Оставался только один выход. «Мы вдруг осознали, как огромен Сан-Франциско, – писал очевидец событий. – Такие внушительные расстояния могли преодолеть лишь только автомобили».

Владелец трех автомобилей, которые прежде никто не хотел покупать, Чарльз Говард в один момент стал богатейшим человеком в городе. Ему удалось уберечь машины от огня, и он превратил их в кареты скорой помощи. Рассказывают, что он сам сидел за рулем, спеша забрать из руин пострадавших и доставить их к спасательным кораблям в бухте. Вероятно, в его машинах перевозили и огромное количество армейской взрывчатки, которую подрывали, чтобы остановить распространение огня.

19 апреля огонь оттеснил солдат и пожарных к району Говарда. Авеню Ван-Несс в полквартале от его офиса была самым широким проспектом в городе, и пожарные выбрали ее в качестве последнего рубежа. Пока огонь приближался, они выгрузили динамит из машин, разместили его в офисе Говарда и близлежащих зданиях и устроили взрыв до небес, чтобы расширить противопожарную полосу. В тот вечер пламя бушевало на руинах автосалона Говарда и подошло к авеню Ван-Несс. Обессиленные пожарные не сдавались, и, хотя огонь горел еще два дня, он не смог перекинуться на другую сторону.

Говард лишился всего, кроме своих автомобилей, но у него была страховка. Пришедший к нему чек с компенсацией давал шанс безболезненно выйти из бизнеса, однако Говард был уверен, что у него получится убедить жителей своего нового города войти в эпоху автомобилей. Полдела за него уже сделало землетрясение, продемонстрировав бо́льшую практичность автомобилей в сравнении с гужевым транспортом. Спустя два дня после катастрофы арендовать конную повозку на сутки стоило пять долларов, а двухместную легковую машину – сто долларов. Все, что требовалось Говарду, – доказать надежность своих автомобилей. Возведя одну из первых временных построек после землетрясения, он загнал туда свои машины и занялся созданием нового имиджа для «бьюика».

Мало кто так хорошо осознавал важность имиджа, как Говард. Пожалуй, этим он был обязан своему отцу, Роберту Стюарту. Сколачивая огромное состояние в родной Канаде, он оказался в центре бизнес-скандала. И хотя его роль в нем до сих пор неясна, его дальнейшие действия свидетельствуют о полнейшем крахе: он покинул страну, сменил фамилию на Говард и провел остаток жизни, скитаясь по дорогим отелям и клубам по всему Восточному побережью. В качестве рода занятий он указывал «путешественник» и больше никогда не имел постоянного жилья и не оставался на одном месте долгое время. Меняя супруг как перчатки, он заработал дурную славу у светских журналистов за то, что избивал одну из своих жен и устраивал публичные скандалы с другими.

Чарльз Говард никогда не был близок с отцом. Ведь он рос среди чопорного высшего света, где репутация решала все, и, безусловно, испытывал на себе последствия семейного бесчестия. Чарльз стал полной противоположностью отца: Роберт Стюарт Говард был богат, а его сын, по-видимому, отказался от привилегий, отправившись в путешествие на Запад почти без гроша в кармане; его отцу не хватало ни мотивации, ни самодисциплины, чтобы спасти репутацию – свою собственную и своей семьи, а Чарльз судил о себе по тому, как он выглядел в глазах других. Это занимало его мысли и граничило с одержимостью, всегда влияя на его решения и направляя по жизни. От природы или через практику, он превосходно понимал, как работает людское воображение и как на него воздействовать. Он умел поставить себя на место другого, и потому в личной жизни был приятным и обаятельным, щедрым и внимательным к людям без всякого притворства. А в жизни общественной он демонстрировал уникальный талант продвигать товар и дергать за ниточки.

Говард знал: чтобы привлечь внимание публики к своим автомобилям, нужно освещение в прессе. Он также знал, что продавцы автомобилей журналистам не интересны – чего не скажешь о лихих гонщиках. Надев шлем для американского футбола, белый шарф и защитные очки, Говард сел за руль и поистине дал жару: он летал в своих «бьюиках» на бешеных скоростях на ипподроме «Танфоран» и взбирался под немыслимыми углами по склонам вершин Дьябло и Гризли, проходил выматывающие проверки на прочность, длящиеся по двадцать четыре часа, и «заезды на выносливость», в которых участники кружили по местным дорогам, пока их замученные железные кони не взрывались или у них не отваливались колеса, – кто продержался дольше всех, выигрывал. Говард каждый год совершал какой-нибудь подвиг: сообщают, что он первым проехал по Долине Смерти и перебрался через заснеженные склоны Сьерра-Невады на машине. Он серьезно рисковал – водители очень часто погибали. Не щадила судьба и сами машины: в финале первого соревнования на экономичность авто в Скаггс-Спрингс радостное празднование сменилось слезами, когда машина-победитель, израсходовавшая наименьший объем топлива, вдруг самовоспламенилась и сгорела дотла. Говард не знал страха и был чрезвычайно успешен, особенно на своем новеньком надежном «бьюике уайт-стрик». А во время, свободное от побед в чужих гонках, он организовывал свои собственные и агитировал остальных агентов «Бьюика» участвовать вместе с ним.

Репортеры обожали Говарда, ведь тот был настоящей находкой: смелый, энергичный, фотогеничный, с хорошо подвешенным языком. Он всегда делал что-то впечатляющее, а после всегда умел сказать остроумное словцо. Так, из руин Сан-Франциско родился идеальный союз: Говард давал прессе повод для яркого заголовка, а пресса давала ему публичность. Он и его «бьюики» превратились в местных знаменитостей.

Там, где пресса не справлялась, Говард и руководство «Бьюика» восполняли недостаток, заполняя город рекламными листами и буклетами, трубящими о каждой победе. Решающую роль в успехе сыграла дальновидность Говарда: он понимал, что победы в гонках на специально оборудованных автомобилях ничего не дают в плане рекламы, ведь потребители не собирались покупать гоночные машины. Поэтому он участвовал в соревнованиях на стандартных серийных моделях, точно таких, какие можно было приобрести в автосалоне. Говард также максимально помогал потенциальным покупателям превратиться из всадников в водителей: учитывая, что практически все клиенты покупали машины впервые, он давал бесплатные уроки вождения. Но что еще более важно – он начал принимать лошадей в счет частичной оплаты нового автомобиля. Так он приобрел бесценный опыт оценки этих животных, который очень ему пригодится в будущем, хотя в те времена он бы посмеялся над самой идеей: «Лошади остались в прошлом, жителям Сан-Франциско нужны автомобили, – писал он в 1908 году. – Я и пяти долларов не дам за лучшего коня в стране».

Усилия окупились. В 1908 году Говард продал восемьдесят пять «уайт-стриков» по тысяче долларов за каждый.

В 1909 году он нанес визит Дюранту. Директор недавно основанного «Дженерал моторс» был доволен: Говард фактически создал один из главных рынков сбыта автопрома в будущем. Одним рукопожатием Дюрант передал Говарду исключительные полномочия продавать продукцию «Бьюика», а также новоприобретенных производителей авто «Нэшнл» и «Олдсмобил» на всем Западном побережье США. Говард начал выписывать автомобили поездами, иногда партиями по триста штук, и печатать рекламу на всю страницу с информацией о заказах и подтверждениях доставки. Вскоре он уже был крупнейшим продавцом в самой быстрорастущей отрасли в истории. Весь Дикий Запад, где некогда жизнь вращалась вокруг лошадей, теперь был усыпан современными сияющими автосалонами Говарда.

Но это было еще не все. Дюрант в очередной раз неосмотрительно ввязался в финансовую авантюру и прогорел. Говард пришел на помощь, одолжив ему, по некоторым сведениям, сто девяносто тысяч долларов. Дюрант отплатил акциями «Дженерал моторс» и щедрым процентом от валовых продаж пожизненно. Говард, всего несколько лет до этого ремонтировавший велосипеды за гроши, вскоре получил сотни тысяч долларов за каждый цент, который привез с собой в Калифорнию.

Превратившись в магната, с середины 20-х Говард начал жить соответствующе. В 1924 году он вложил сто пятьдесят тысяч долларов в создание Фонда Чарльза С. Говарда и основал интернат для детей, больных туберкулезом и острым ревматизмом. Это был первый из многочисленных благотворительных проектов, которые он возглавил. Говард также начал потихоньку радоваться жизни. Увидев, как его старшие сыновья, Лин и Чарльз-младший, пытаются играть в поло черенками от граблей и пробковым мячиком, он вывез с Лонг-Айленда лучших лошадей для поло и отдал их мальчикам, которые станут известными на весь мир игроками. Несколько лет спустя он оборудовал гигантскую яхту «Эрас», собрал команду ученых, и они все вместе отправились в исследовательскую экспедицию на Галапагосы, откуда он привез для зоопарка редкую голубоногую олушу и других животных.

А еще Говард исполнил мечту, которую, возможно, лелеял с детства. Он обнаружил великолепное ранчо, раскинувшееся на семнадцати тысячах акров среди секвой в калифорнийской глуши, в ста пятидесяти милях к северу от Сан-Франциско, неподалеку от Уиллитса – крошечного поселка лесорубов. Во исполнение давней мечты стать фермером Говард купил это ранчо, и, хотя, приезжая по делам в Сан-Франциско, он жил в особняке в пригородном Берлингейме, именно ранчо стало его домом. Несмотря на всю любовь к автомобилям, Говарда по-прежнему привлекала романтика простой жизни Дикого Запада. Он стремился сделать ранчо, называемое Риджвуд, образцовым хозяйством, которое обеспечивает само себя, и завел многочисленные стада овец и крупного рогатого скота, несколько сотен лошадей, молочную ферму, скотобойню и фруктовые сады. Одетый в вышитую рубашку, Говард обозревал ранчо в ковбойском седле верхом на пастушьей лошади. Но совсем отказаться от современности он не был готов и носился по своему озеру на сияющих моторных лодках. Так, на холмах Риджвуда вдали от дел «папаша Говард» наблюдал, как растут его сыновья.

В субботу 8 мая 1926 года Чарльз Говард повез Фанни Мэй в городок Дель-Монте на открытие нового отеля. Пятнадцатилетнего сына Фрэнки они оставили на ранчо. Рано утром в воскресенье Фрэнки взял один из старых отцовских пикапов и отправился с двумя друзьями удить форель. Около 9 часов они с большим уловом поехали назад. Примерно в двух милях от дома на горной дороге Фрэнки увидел на пути большой камень и попытался увернуться. Переднее колесо соскользнуло вниз, и мальчик потерял управление. Пикап полетел прямо в пропасть. Никто не видел, как он разбился.

Друзья Фрэнки очнулись на дне каньона, их отбросило в сторону. Машина лежала рядом, колесами вверх. Добравшись до нее, они увидели, что Фрэнки зажат внизу. Мальчики побежали на ранчо и нашли управляющего. Рядом с Риджвудом нигде не было больницы, самым подходящим был дом поселкового врача – «док» Бэбкок держал наготове несколько коек, чтобы лечить порезы и ушибы местных лесорубов. Управляющий с Бэбкоком поторопились к месту аварии. Врач пробрался через обломки и попытался реанимировать Фрэнки с теми скромными медицинскими инструментами, что у него были. Но было уже поздно. Когда Говарды возвратились из Дель-Монте на специально арендованном поезде, им сообщили, что их сын погиб от травм черепа и позвоночника.

Раздавленный горем, Говард на несколько месяцев закрылся на Риджвуде. Док Бэбкок приходил утешать его и понял, что автомобильного магната мучает вопрос: как лучше увековечить память о сыне? Бэбкок предложил идею – построить в Уиллитсе больницу. Говард взял на себя все расходы и распорядился, чтобы еду для больницы поставляли из хозяйства Риджвуда – полей, садов и молочной фермы. Запряженный вол провел первую борозду в 1927 году, а в 1928-м современная, прекрасно оборудованная Мемориальная больница имени Фрэнка Р. Говарда была открыта. Возглавил ее доктор Бэбкок, а Говард оставался в совете директоров до самой смерти.

Он так никогда и не оправился полностью после смерти Фрэнки. В офисе компании «Бьюик» в Сан-Франциско у него в кабинете висел огромный портрет сына, стоящего на коленях рядом с собакой. Много лет спустя юноша по имени Билл Николс, пришедший на собеседование, между делом спросил Говарда, он ли изображен на картине.

– Думаешь, он похож на меня?

– Да, – ответил Николс.

Когда он взглянул на Говарда, у того по щекам текли слезы.

В 20-е годы Калифорния была неподходящим местом для грешников. Сторонники воздержания подарили Америке «сухой закон», а в придачу запретили и азартные игры. Мужчине нельзя было резвиться с женщинами, а благодаря запрету кабаре он не мог даже посмотреть, как они танцуют. Если бы его застукали в отеле с дамой, на которой он не женат, его имя появилось бы в газетах в специальной рубрике для общественного порицания. По воскресеньям все было закрыто, пойти можно было только в церковь, где звучали привычные предостережения против алкоголя, азартных игр, танцев и всяких шалостей. Когда пасторы в Южной Калифорнии хотели как следует застращать прихожан, они разглагольствовали о «Дороге в ад» – проселочной дороге на юг от Сан-Диего, ведущей в Тихуану. Это был «город грехов», где все упомянутые мерзости, и даже больше, можно было совершать, совершенно не таясь.

Такую рекламу и за деньги не купишь – тысячи американцев каждый день устремлялись к границе.

Несмотря на все обещания геенны огненной, дорога в Тихуану немного разочаровывала: казалось, что путь, ведущий в погибель, должен быть шире. Тем временем это была всего лишь извилистая грунтовая дорога, местами слишком узкая для двух автомобилей, которая тянулась меж зарослей полыни и уходила вниз к мелкой речке на границе. Те, кто путешествовал пешком, обычно могли перейти вброд и поймать «бурро-такси»[9] – повозку, запряженную ослом. Тем же, кто был за рулем, приходилось проезжать по довольно шаткому мостику на дорогу, ведущую прямиком в Тихуану.

Вот там-то и начиналось все веселье. Тихуана, бывшая до недавнего времени сонной деревушкой, превратилась в центр запретных развлечений для всей Калифорнии. На каждый запрет к северу от границы Тихуана предлагала неограниченные наслаждения. Во времена сухого закона треть всего бизнеса крутилась вокруг алкоголя, включая самый протяженный в мире бар (241 фут) в «Мексиканском клубе». Как только в Сан-Диего запретили кабаре, Тихуану заполнили пляшущие канкан девицы. Когда в Калифорнии оказался вне закона бокс, в Тихуане не было недостатка в поединках. Жениться можно было где угодно, когда угодно: предприимчивые свахи приставали к американским парочкам на улице, предлагая связать себя узами брака задешево. Тем, кто отказывался, предлагали по-быстрому оформить развод, а одиноких мужчин увлекали в многочисленные бордели, которые цвели в Тихуане пышным цветом. Город был открыт нараспашку круглые сутки каждый день. Когда в 1929 году началась Великая депрессия, и жизнь американцев теперь ограничивало не воздержание, а нищета, владельцы заведений в Тихуане удерживали низкие цены, так что гости с севера, вольготно прогуливаясь мимо дощатых торговых лавок на Авенида-Революсьон, могли позволить себе во всех смыслах роскошную жизнь: лобстеров на ужин, благородный алкоголь, услуги салонов и танцы. Казалось, здесь царят первобытные порядки: бывший жокей Уод Стадли вспоминал, как однажды посреди пустыни остановился грузовик, полный мексиканских солдат, которые штыками вытолкали мужчину, подозреваемого в изнасиловании, а когда он пустился бежать, принялись стрелять, используя его как живую мишень.

Главным увеселением для туристов в Тихуане были конные скачки, организаторы которых существенно выиграли, когда в США этот спорт переживал не лучшие времена. Соревнования чистокровных верховых лошадей в Америке имели долгую и славную историю, но на пике борьбы с развращенными нравами и азартными играми в первом десятилетии XX века несколько скандалов из-за договорных скачек, где были замешаны букмекеры, вызвали волну законов, запрещающих ставки. Результаты были катастрофическими: в начале века по всей стране существовало более трехсот ипподромов, а к 1908 году оставалось лишь двадцать пять, и их количество продолжало сокращаться вплоть до Первой мировой войны. В Калифорнии, центре элитных скачек на Западном побережье, из всех ипподромов запрет пережил только «Танфоран» в Сан-Бруно, да и он был на грани закрытия. Многие жокеи были вынуждены уйти из спорта, продать конные заводы и лошадей. Большинство из оставшихся, особенно на Западе, опустились на более низкий уровень, соревнуясь на обшарпанных ипподромах с прохудившимися крышами, разбросанными по Канаде и тем немногим американским штатам, где скачки не были запрещены.

Для жителей Тихуаны этот запрет был подарком небес. В 1916 году, вскоре после того, как в Калифорнии ставки стали вне закона, в Тихуане открыли ипподром, который сразу же стал прибежищем для американских коневладельцев и любителей скачек. Местечко было так себе – один бывший наездник сравнивал его с сараем, однако, как и все в Тихуане, оно было первым в своем роде – там начали использовать передвижные стартовые боксы[10], пока еще примитивные, а также фотофиниш. А когда голливудская съемочная группа уехала, забыв взять с собой звукоусилительную аппаратуру, хозяева ипподрома прибрали ее к рукам, поколдовали и вскоре установили на ипподроме первую систему громкоговорителей. Скачки проводили без правил и ограничений, и американцы их обожали.

Среди тянущегося через границу потока янки[11] был и Чарльз Говард. Он никогда не объяснял, зачем ездил туда. Возможно, в Тихуане он освобождался от сковавшего его горя. Некоторые рассказывали, что его брак еще до смерти Фрэнки не был крепок, а теперь был на грани распада – возможно, ему хотелось сбежать. Или причина была в том, что вся его работа стала значить гораздо меньше. Автомобили, которые принесли ему огромное богатство, отняли у него нечто неизмеримо более важное. Как минимум один знакомый утверждал, что Говард потерял интерес к машинам. Его тянуло по «Дороге в ад» в тот развеселый неказистый городишко. Девочек и выпивки он избегал, лошади – вот что занимало его внимание. Завязав общение с любителями скачек, уже скоро он купил несколько неприметных мексиканских лошадок и ездил через границу на их соревнования. Скакуны были самые заурядные и соревновались не больше чем за несколько песо, однако Говарду нравилось стоять за ограждением и болеть за них на финише.

Однажды летом 1929 года старший сын Говарда Лин пригласил отца на ежегодное родео в Салинасе. В тот день Лин был с женой Анитой, которая уговорила старшую сестру Марселу Забалу, местную актрису, присоединиться к ним. Там, стоя среди зрителей, Чарльз Говард впервые заметил ее темные волнистые волосы, прямые тонкие брови, приветливую улыбку. Марсела училась у монахинь и выросла на скромном ранчо неподалеку от Салинаса, где ее отец работал адвокатом. На ежегодном фестивале латука в Салинасе ее однажды избрали королевой.

Чарльз Говард был очарован. В скором времени Анита родила первенца и попросила сестру помочь. Марсела перебралась в дом Лина и Аниты, где они с Чарльзом виделись каждый день. И хотя их разница в возрасте вызывала пересуды, Говард влюбился в девушку, а она в него. Двадцатипятилетняя Марсела была сестрой его невестки, пятидесятидвухлетний Говард был женат. Его брак, пошатнувшийся со смертью Фрэнки, разрушился. Осенью 1932 года Чарльз и Марсела поженились в доме Лина.

В Марселе Говард обрел идеальную спутницу. Она, как и Чарльз, отличалась особой сердечностью. Внезапно оказавшись в мире богачей, она привлекала простым и приятным обхождением, но также владела редким самообладанием и тактом, из-за чего ее частые выходы за рамки общепринятого казались очаровательными, а не вызывающими. Светские репортеры были в восторге от нее. Она била по мячу с такой силой, что играла в гольф с самых дальних стартовых площадок, предназначенных для мужчин. А когда в 1935 году Чарльз организовал пятимесячное сафари по Африке, Марсела с радостью присоединилась. В мире, где роль женщины по-прежнему ограничивалась традициями, путешествие Марселы стало городской сенсацией, так что в газете «Сан-Франциско экзаминер» выходили ежедневные отчеты о ее приключениях в джунглях. Она же давала достаточно поводов для разговоров: когда на их группу бросился лев, именно Марсела прицелилась и хладнокровно застрелила зверя. А найдя осиротевшего детеныша голубой мартышки, она тайком провезла его в Нью-Йорк в шляпной коробке. Уговорив руководство «Уолдорф-Астории» позволить ей поселить его в своем номере люкс, она позировала там репортерам на плюшевом диване, держа малыша Блюи с бананом, а затем увезла его с собой домой. Марсела поддерживала представления Говарда о важности имиджа и с удовольствием делила с ним внимание публики. И, как и ее муж, она провела большую часть жизни с лошадьми.

В 1934 году Чарльз Говард мог выглянуть в окно любого своего офиса и увидеть город, созданный его видением. Передвигающийся на лошадях Сан-Франциско, куда он приехал тридцать лет назад, пропал без следа. Лишь несколько лошадей еще цокали по городским улицам, но и они исчезнут прежде, чем кончится десятилетие. Капитал Говарда насчитывал миллионы, он жил в безграничной роскоши, окруженный преданными друзьями и восхищенной публикой. Но ему этого было мало. Он был готов двинуться дальше.

Его друг Джордж Джаннини, владелец прекрасных скаковых лошадей, предполагал, что нужно Говарду. Он увидел, как возродилась его любовь к лошадям, и считал, что ему стоит перестать ходить вокруг да около и полностью посвятить себя скачкам. Говард не сильно горел этой идеей. Он сказал, что займется этим как следует только на самом высоком уровне, с самым лучшим тренером. Эту тему еще немного пообсуждали, а затем и вовсе закрыли.

Передумать его заставил стоматолог из Сан-Франциско, бывший профессиональный бейсболист и инвестор Чарльз «Док» Страб. Пятью годами ранее, утром понедельника в осенний день 1929 года, он сел в привычное кресло у парикмахера, чтобы побриться. Ему передали телефон. Так, сидя с лицом в пене, Страб узнал, что фондовая биржа рухнула, и он в один день потерял все и оказался должен более одного миллиона долларов. Потрясенный, он положил трубку. На ум пришла идея: он потерял деньги, но не связи и не свое чутье. Он построит ипподром, лучший в мире, и вернет скачки в Калифорнию.

Как оказалось, было самое время, ведь катастрофа, обрушившаяся на него в тот день, сокрушила всю нацию. Следующие три года, когда экономика задыхалась под гнетом депрессии, правительства штатов отчаянно искали источники дохода. Калифорнийцы, надеющиеся на возвращение скачек, ухватились за эту возможность – впервые за четверть века их были готовы слушать. В 1933 году в Калифорнии согласились легализовать ставки на двух условиях: во-первых, на ипподромах должны были использовать тотализаторы[12] вместо услуг букмекеров, чьи махинации и привели к запрету; во-вторых, ставки облагались большим налогом. Так скачки вернулись к жизни.

У Страба уже был план построить за три миллиона долларов настоящий скаковой Версаль на территории громадного ранчо Санта-Анита у подножия гор Сан-Гейбриел. Нужны были только деньги. Во всех банках ему отказали, и теперь он обивал пороги в поисках частных инвесторов. Во многих домах его не приняли, однако, когда он позвонил Чарльзу Говарду, двери открылись. Говард, его близкий друг Бинг Кросби[13] и еще несколько богатых калифорнийцев вручили Страбу значительную сумму на строительство «Санта-Анита Парк».

Страб потратил деньги с умом. Он возвел ипподром, не имеющий равных в мире, – настоящее святилище чистокровных скакунов, настолько великолепное, что журналист Дэвид Александер вспоминал, как первый взгляд на него подарил ему одно из самых ярких впечатлений жизни. Ипподром Страба, красующийся на фоне гор, открылся на Рождество 1934 года и имел немедленный, ошеломительный успех у публики и принес успех всему штату, который заработал на нем миллионы. Он также сразу стал популярен у конников благодаря блестящей идее Страба организовать на ипподроме собственный турнир – «Санта-Анита гандикап»[14], который проходил ежегодно начиная с 1935-го. В отличие от «Кентукки-дерби», где соревновались лишь трехлетние лошади, турнир в Санта-Аните был открыт для всех взрослых скакунов, от трех лет и старше. Но от чего по-настоящему захватывало дух – так это от призового фонда. В 1934 году победа на крупнейших американских скачках приносила спортсменам от шести до, в редких случаях, пятидесяти тысяч долларов чистыми. Страб же сулил победителю умопомрачительные сто тысяч долларов, плюс еще несколько тысяч от продажи билетов. Это были крупнейшие призовые в мире. В год, когда средний доход на душу населения в США составлял 432 доллара, такие деньги вызвали шум по всей стране. Куш настолько поражал воображение, что почти никто не использовал настоящее название турнира – на языке любителей скачек «Санта-Анита гандикап» превратился в «стотысячник».

Страб создал турнир в самый подходящий момент. Штаты по всей стране легализовали конные скачки с тотализаторами, что привело к увеличению числа ипподромов на 70 процентов. Скачки быстро становились самыми посещаемыми соревнованиями в США, оставляя другие виды спорта далеко позади. Начиная с 1934 года взгляды миллионов новых болельщиков были обращены на турнир на «Санта-Аните», чтобы увидеть, кто сорвет куш. Стотысячник в одно мгновение вошел в историю, в нем хотели победить все, включая Чарльза и Марселу Говард.

С подачи ли Джаннини, или по примеру Бинга Кросби, который вкладывал в скачки большие деньги, или из-за завораживающего вида ипподрома, построенного на их деньги, – какова бы ни была причина, Говарды, особенно Марсела, твердо решили выиграть скачки. В 1935 году, вскоре после открытия нового ипподрома «Бей-Медоус» в Сан-Франциско, Говард собрал несколько довольно способных скакунов и нанял для работы с ними одаренного молодого тренера по имени Бастер Миллерик. Конюшня была оформлена на Марселу, она же разработала шелковую форму, которая войдет в историю: красно-белая кепка и красная куртка с белыми рукавами и тавром Риджвуда на груди – латинской Н в большом белом треугольнике. Лошади были неплохие, но Говард стремился к лучшему. Тем летом на аукционе в Саратога-Спрингс они с Марселой приобрели пятнадцать годовиков – годовалых жеребят. Говард по-прежнему любил безнадежные случаи: он покупал самых невзрачных лошадей из представленных, которые ковыляли на выводке[15], почти не привлекая ставок. Миллерик был очень хорошим молодым тренером, но для своих годовиков и лошадей «стотысячного» калибра, каких он планировал вскоре получить, Говарду был нужен лучший из лучших. В 1935 году он приступил к поискам.