Чарльз Говард и Сухарик

(полковник Майкл Говард)

Теплым апрельским днем 1940 года Смит в последний раз вывел Сухарика из «президентского люкса». Говарду сыпались бесчисленные приглашения – рекламщики Международной выставки «Голден Стейт» получили подтверждение от президента Рузвельта и хотели принять у себя «еще одного славного американца – Сухарика», однако он все отклонил. Коню пришло время отдыхать. Говард прибыл на Риджвуд раньше Сухарика и пригласил каждого репортера, кинооператора, поклонника и друга в своей адресной книжке приехать, чтобы встретить его. Он гордо познакомил всех с его первым жеребенком, который еще нетвердо держался на ногах. Бизнесмен делился сигарами и хвастался мешками писем от поклонников, адресованных «папочке» или «папаше Сухарику». Жеребенок особенно порадовал Полларда – он был рыжим. Говард назвал его Первым Сухариком.

Смит не собирался присоединяться к торжествам и предпочел попрощаться на ипподроме. Он взял Сухарика за недоуздок и повел мимо денников. Торжественное собрание репортеров, поклонников и жокеев тихо расступилось, чтобы дать им пройти. Сухарик помедлил и взглянул на скаковую дорожку, глаза Смита затуманились. Он провел коня по пандусу и исчез в темноте. Спустя мгновение он вышел уже один.

Люди, работавшие с Сухариком, тихо разбрелись. Вулф продолжил свой головокружительный взлет, став ведущим жокеем в США. В 1942 году, когда победитель «Тройной короны» Вихрь под его управлением побил рекорд Сухарика по суммарному денежному выигрышу, Поллард стоял на трибуне, болея за друга в своей обычной несдержанной манере, прыгая, крича до хрипа и привлекая взгляды всех вокруг. Спешившись, Вулф был окружен репортерами, которые просили его подтвердить, что Вихрь – лучший конь, на котором он когда-либо скакал. Вулф, как всегда, не был дипломатичен: «Лучший конь, на котором я когда-либо скакал, – это Сухарик».

В январе 1946 года Вулф заехал в стартовый бокс на «Санта-Аните» для будничного забега. В возрасте тридцати пяти лет он готовился завершить одну из величайших спортивных карьер в истории. Его мучил диабет, и друзья заметили, что той зимой он слишком исхудал. В тот день Вулфу нездоровилось, но другу нужен был жокей для его коня Обрадуй Меня. Вулф долго не раздумывал. Смит говорил о нем: «У Джорджа была одна особенность: он помнил простых ребят, которые дружили с ним, когда он в них нуждался. Он никогда о них не забывал. Вот что можно сказать о Джордже». Обрадуй Меня был обычным скакуном в обычном забеге, а потому Вулф использовал будничную сбрую. Когда он зашел в паддок, его счастливое седло из кожи кенгуру осталось лежать в ящике.

Для Джорджа Вулфа последними ощущениями в жизни были виды красной земли Санта-Аниты, изгиб шеи коня, грубая грива в его ладонях, запах лошадиной шкуры, глубокое дыхание животного. Когда Вулф скакал мимо трибуны и заходил в первый поворот, некоторые очевидцы утверждают, будто Обрадуй Меня споткнулся. Но большинство увидели, как Вулф обмяк в седле без сознания – диеты и диабет наконец дали о себе знать. Он вылетел из седла – есть что-то страшно неправильное в лошади, скачущей без жокея. Скорость была ужасной, и повисла зловещая, внезапная тишина.

Толпа услышала, как Вулф стукнулся головой о землю. Его друзья отвернулись.

Попрощаться с ним пришли полторы тысячи человек. В первом ряду сидела Дженевив, ставшая вдовой в тридцать два года. Джин Отри спел ковбойскую песню «Пустые седла в старом загоне», его голос плыл над людскими рядами, выливался через открытые двери церкви, вниз по лестнице, и наполнял улицу. Присутствовал и Поллард, рыдавший о лучшем друге. «У кого же теперь Вулф? – скажет он потом. – У святого Петра или кого другого?»

Три года спустя печальный зов трубы разнесся над пустой дорожкой «Санта-Аниты», и шестнадцать тысяч человек собрались в паддоке, чтобы увидеть открытие памятника Вулфу. Большую часть стоимости покрыл хозяин Обрадуй Меня Тайни Нэйлор, который продал коня на аукционе и пожертвовал полученную сумму на создание статуи. Остальное поступило от Калифорнийского комитета спортивных корреспондентов и бесчисленных пожертвований конников и поклонников по всему миру. Дженевив присоединилась к Чарльзу Говарду в паддоке, чтобы послушать речь Джо Эрнандеса – человека, впервые назвавшего Вулфа Ледяным. Жокеи выстроились молчаливым строем перед покрытым тканью памятником, держа шляпы у сердец. Ткань соскользнула вниз.

Снова красивое лицо Вулфа глядело на «Санта-Аниту». Он стоял так же безмятежно, как в жизни, – рука на бедре, вздернутый подбородок, кенгуриное седло перекинуто через руку. Его взгляд падал на восточный край паддока и останавливался на бронзовой статуе Сухарика в натуральную величину, которую ранее установил там Говард.

«Джордж Вулф теперь у паддока на “Санта-Аните” смотрит на прекрасную фигуру Сухарика (скульптора Текса) Уилера, – писал автор «Торобред таймс» Джек Шеттлсворт. – Он будет здесь, пока существует “Санта-Анита”. А “Санта-Анита” будет здесь, пока люди испытывают хоть какие-то чувства к скачкам».

Говард пролоббировал признание Смита тренером-чемпионом в 1940 году, однако он так никогда и не будет пользоваться уважением, которое заслуживал. Тренер и коневладелец продолжили работать вместе до весны 1943 года, когда Смиту сделали операцию на позвоночник и он целый год восстанавливался, что заставило Говарда найти ему замену. Они расстались на дружеской ноте, и Смит уехал работать – кто бы мог подумать – на Восток, подписав контракт с владелицей косметической империи Элизабет Арден Грэм.

Грэм была женщиной сомнительного здравомыслия, и работать на нее было той еще задачей. Например, она требовала, чтобы тренеры наносили на лошадей ее косметические продукты. Склонная верить в предзнаменования, она однажды увидела во сне, как ее кобыла залезла на дерево, и позвонила тренеру посреди ночи, чтобы узнать, не сбылось ли ее сновидение. «Я залез на самую верхушку, – ответил замученный тренер, – и если (кобыла) и была там, она уже благополучно вернулась в денник». Также Грэм была знаменита тем, что увольняла работников по самым абсурдным причинам: однажды она отказалась от берейтора, потому что его волосы были «чрезвычайно густыми и пушистыми». И тренеров она меняла как перчатки, однако, найдя Смита, остановилась на нем. Ей нравилось, как он заботится о лошадях. «Что-то есть в Томе Смите, что внушает доверие», – говорила она. Он же уступал ее требованиям распылять на конюшне духи и обмазывать лошадей питательными кремами, тренировал, как ему нравилось, и выигрывал все в зоне досягаемости. «Я стараюсь щадить ее чувства, но все же работать по-своему», – сказал он однажды. Вскоре Смит стал ведущим тренером в США.

Смит однажды сидел в ложе Грэм, когда к нему заковылял дряхлый старик. Это был Сэмюэл Ридл, доживающий последние годы жизни. Годами Ридл таил обиду из-за поражения Боевого Адмирала, отворачивался при виде Смита и не говорил ни слова. Но в тот день Ридл остановился перед тренером и обратился к нему впервые со дня матча: «Том, вы и этот Джордж Вулф – единственные, кому удалось меня обыграть».

1 ноября 1945 года одного из коней Смита, участника скачек с правом выкупа по кличке Великолепная Дуэль, готовили к турниру в Нью-Йорке, когда представитель Жокейского клуба увидел, как конюх распыляет что-то коню в ноздрю. В распылителе, который он забрал из денника, содержались 2,6 процента эфедрина – средства против отеков. У Смита были большие проблемы – в штате Нью-Йорк запрещалось давать скаковым лошадям любые медикаменты. И хотя Смит отсутствовал во время инцидента и не было доказательств, что он знал о действиях конюха, по законам скакового спорта он отвечал за все, что делали его подчиненные. Жокейский клуб немедленно отстранил его от работы, назначив слушание. Смит был поражен. «Я совершенно невиновен», – заявил он.

На слушании фармакологи разъяснили, что дозировка препарата в распылителе была ничтожно мала, чтобы как-то повлиять на показатели коня. Анализы не показали содержание в крови коня каких-либо следов этого препарата. За четверть века работы тренером Смит не получил ни одного нарекания. Он работал на лучшей конюшне в стране, чьи кони в 1945-м выиграли суммарно полмиллиона долларов, – ему не было никакого смысла мошенничать со скакуном, которого могли выкупить за 1900 долларов. С точки зрения ставок ему было совсем нечего выигрывать – конь был фаворитом и принес бы лишь несколько центов на доллар. Его защита убедила общественность и почти всех в мире скакового спорта, что он не заслуживал наказания. Однако для комитета по скачкам этого было недостаточно. Приняв чрезвычайно спорное решение, они дисквалифицировали Смита на один год.

За свои семьдесят лет Смит никогда не знал жизни без лошадей. Ему было некуда идти. Он приехал на «Санта-Аниту», однако руководство не позволило ему войти. Он проводил дни, сидя на Болдуин-авеню, у ограды ипподрома, глядя, как скачки проходят без него. Грэм, возможно, была огромной чудачкой, однако она была верна: она наняла для Смита известного адвоката, взяла на замену его сына Джимми и вернула его на работу сразу же, как он был восстановлен в правах в 1947 году. Он отплатил ей очень скоро, выиграв «Кентукки-дерби» с ее конем Реактивным Пилотом.

Но ущерб уже был нанесен. Без всяких сомнений одного из лучших тренеров всех времен Смита отказывались включать в Зал славы скакового спорта более чем сорок лет после его смерти. Его репутация была уничтожена: когда он возобновил работу, официальные лица преследовали его всюду, пытаясь поймать на каком-нибудь преступлении. Смит до конца жизни им этого не простил. Он издевался над проверяющими, притворяясь, будто прячет что-то в сене и отправляя своих преследователей на бесплодные поиски, в надежде, что его снова обвинят, а он оправдается и выставит их дураками. Когда журналист «Тайм» попросил его высказаться о Комиссии по скаковому спорту, Смит был привычно краток: «Уроды».

Он потерял славу так же, как когда-то обрел ее. В конце концов он расстался с Грэм и оказался на «Санта-Аните», где тренировал одну лошадь. Когда ему было семьдесят восемь, его разбил инсульт. Семья заботилась о нем дома, пока его состояние не ухудшилось настолько, что это стало невозможным. Его отправили доживать дни в стерильных условиях больницы, где члены семьи были рядом в его последние часы. Человека, которого индейцы прозвали «одиноким жителем равнин», похоронили холодным днем 1957 года на кладбище «Форест Лон» в калифорнийском Глендейле. Почти никто не пришел.

Чтобы вернуться на «Санта-Анита гандикап», Поллард истощил все физические и душевные силы и оказался почти полностью опустошен. Агнес переживала за него. Наконец у них появились кое-какие деньги, так что вдвоем они сразу покинули город и поехали в длительный отпуск. Там Поллард преодолел свою «нервную реакцию» на стресс, и супруги обсудили свое будущее. Когда Поллард вернулся, он был готов сделать объявление: «Парень бросает скачки. Моложе я не становлюсь, и у меня было достаточно травм. Возможно, в следующий раз мне не повезет отделаться лишь переломанными костями. Больше я не сяду ни на какую лошадь, разве чтобы покататься в парке».

Говард предложил ему работу агента на его конюшне. Впечатленный усилиями Полларда, чтобы вернуть Сухарика к скачкам, Говард надеялся, что однажды Рыжий сменит Смита, когда старый тренер наконец выйдет на пенсию. Поллард согласился.

В начале мая 1940 года Поллард захромал мимо денников на «Санта-Аните», изо всех сил изображая бег. У Агнес начались схватки, и он отчаянно искал кого-нибудь на машине. Найдя подростка, умевшего водить, он потащил его к автомобилю и заставил везти жену в больницу. Сам он прибыл спустя несколько минут и тут же потерял сознание от волнения. Его госпитализировали вместе с женой, которая родила девочку. Поллард назвал ее Норой, в честь своей сестры. Рыжий узнал бы ее везде – даже в младенчестве она обладала глубоким баритоном, как он сам. Через несколько лет у них родился сын Джон.

В конце концов Поллард получил лицензию тренера и попытался сотворить с целой конюшней лошадей то, что у него получилось с Сухариком в 1939-м. Но у него ничего не вышло. Назвав себя «ракушкой на колесе прогресса», он бросил эту работу. Не имея ничего лучше, он вновь оформил лицензию жокея, снова нацепил металлические скобы и вернулся к скачкам. На этот раз у него была подушка безопасности: очевидно, с одобрения Говарда он вступил в недавно созданную Жокейскую гильдию, конечный результат идеи Томми Лютера по созданию фонда страхования. Полларда избрали в ее первый совет директоров.

Через несколько месяцев на «Санта-Аниту» пришла война. Лошадей вывезли и привезли мужчин, женщин и детей: американцев японского происхождения разместили в денниках, предназначенных для животных. «Президентский люкс» стал домом для целой семьи Сато. Когда Сато и их братьев и сестер по несчастью вывезли в 1943 году, ипподром сделался лагерем «Санта-Анита» – громадным складом боеприпасов и армейскими бараками под открытым небом для тысяч солдат.

Охваченный патриотическим порывом, Поллард поспешил записаться в армию. Однако из-за бесчисленных травм его признали столь фантастически негодным кандидатом в солдаты, что отказали во всех трех родах войск. И вновь он вернулся к скачкам.

Агнес надоело таскать детей по отелям и съемным квартирам. Полларды отправились на восток и купили маленький домик в Потакете, штат Род-Айленд. Рыжий скакал со все меньшим и меньшим успехом и оказался снова в низшей лиге. Часть года он проводил в дороге, перебираясь из мотеля в мотель, а остальное время гонял лошадей на ветшающем «Наррагансетт-Парке», который вскоре снесут и на котором они с папашей когда-то соревновались.

Поллард продолжил получать чудовищные травмы и падал так часто, что шутил про «полугодовой цикл». Ему никогда не оказывали достойной помощи: однажды он упал на «Наррангасетте» и был доставлен в больницу, но к нему так никто и не подошел, так что он просто встал и пошел домой. Гораздо позже он узнал, что ходил со сломанным бедром. При столкновении лошадей в Мэриленде в 1942 году он сломал спину, и его отнесли в больницу в корзине для белья. Этот перелом вывел его из спорта на целый год и оставил с ногами разной длины. А травма головы в 1945 году во Флориде стоила ему нескольких зубов и чуть не стоила жизни. «Когда я очнулся, надо мной склонился священник и прошептал: “У дьявола нет для тебя места”, так что поэтому я здесь, – рассказал он репортерам, придя в себя. – Кажется, мне здесь оставаться навсегда – мне и Мафусаилу[142]».

Так почти и получилось. Его яркие рыжие волосы медленно поседели, слепой глаз помутнел, многострадальное тело состарилось, а он все еще ездил на скаковых лошадях. Он скакал наряду с ребятами, которые еще даже не родились, когда он впервые предложил Сухарику кубик сахара, однако он никогда не позволял очередному юному задире взять над собой верх. Крича: «В баре мест нет!», он перерезал путь вдоль бортика и заставлял какого-нибудь молодого беднягу скакать в объезд.

Он приходил домой вечером, и Агнес ухаживала за ним. Так часто по телефону ей сообщали об ужасных несчастных случаях, что она начала бояться звонков. Иногда утром дверь с заднего двора распахивалась, и появлялись измазанные грязью конюхи, несущие окровавленного Рыжего после очередного падения. Агнес каждый день молилась о нем, но никогда не жаловалась. Она понимала, как будут понимать ее дети, что в любой другой жизни ее муж задохнулся бы. Поллард терпел постоянные сильные боли, но не говорил о них. Он все еще носил четки и карманные томики поэзии и все еще раздавал бо́льшую часть заработка. Его дети научились быть осторожными с его хромой ногой, которая так никогда и не сделалась толще, чем палка от метлы. Поллард привнес свои книги в жизнь детей, но никогда не беседовал с ними о лошадях, никогда не приводил на ипподром, чтобы они посмотрели, как он соревнуется, и никогда не рассказывал им историй о своей молодости. Ближайшее соприкосновение, которое его дочь Нора имела со скачками, – это когда он попросил ее нарисовать пуму на его шлеме.

К 1955 году, когда Полларду исполнилось сорок шесть, он больше не мог выдерживать такую жизнь. «Наверное, мне стоило расслышать ту далекую барабанную дробь, когда я еще был успешен, – сказал он однажды. – Но я не расслышал. Проблема в том, что, когда ты жокей, ничего не слышно. От лошадей уж слишком много шума». Он позвонил Дэвиду Александеру на другой конец страны, чтобы сообщить новость:

– Я снимаю жокейскую форму навсегда. Хотел, чтобы ты узнал первым. Нельзя обскакать само Время.

– Да уж, пора, – согласился Александер.

Когда журналист воздал ему должное в длинной статье в журнале «Тайм», Поллард перезвонил ему и спел все куплеты песни Фрэнка Синатры «Ты сделал меня тем, что я есть сегодня, надеюсь, ты доволен»[143], а затем повесил трубку.

Поллард сначала сортировал письма на почте ипподрома, потом работал помощником, начищая сапоги других жокеев. Его профессиональные травмы усугублялись с возрастом, и он постепенно становился узником собственного тела. С алкоголизмом он боролся изо всех сил, но так и не преодолел его.

Однажды на исходе жизни Рыжий Поллард замолчал. Возможно, это была физическая проблема, возможно, старый рассказчик басен просто больше не хотел говорить. Когда изредка появлялся какой-нибудь репортер, чтобы расспросить о Сухарике, на вопросы отвечала Агнес, пока немой Рыжий сидел рядом.

В 1980 году Агнес положили в больницу с раком. Хотя Полларду было всего семьдесят, он страдал столькими недугами, что не мог обходиться без нее. У детей не было иного выхода, кроме как поместить его в дом престарелых. Он знал это место – дом был построен на руинах «Наррагансетт-Парка».

Пума ушел в 1981 году, не сказав ни слова на прощание. Агнес была с ним, пока он не испустил последний вздох. Его сердце еще билось несколько минут, затем затихло. Причину смерти так и не выяснили. Как вспоминает Нора, казалось, будто «он просто износил свое тело». Агнес умерла спустя две недели.

Сухарик и Говард состарились вместе среди неспешного быта Риджвуда. Говард полысел, грязновато-гнедая шкура Сухарика потемнела. Хозяин держал коня вместе с Каяком на красивой красной конюшне и пристроил леваду для прогулок, которая вела прямо к двери дома. На воротах ранчо, стоящих на шоссе Редвуд, он установил табличку: РИДЖВУД. ДОМ СУХАРИКА. РАДЫ ПОСЕТИТЕЛЯМ.

И посетители приезжали, пятьдесят тысяч за годы, до полутора тысяч за раз. Говард поставил небольшую трибуну рядом с паддоком и приглашал зрителей полюбоваться на него. Каяк развлекал толпу, скача в соседнем паддоке во всем своем черном великолепии. Сухарик же бо́льшую часть времени лежал на боку, вытянувшись, и дремал в паддоке в тени дуба. Иногда он поднимал голову и оглядывал пришедших, а затем снова погружался в сон. Иногда он вставал и подходил к поклонникам, лизал их камеры и высовывал язык, чтобы его почесали.

Каждую весну появлялись жеребята. Говард заботился о них как о собственных детях. «Это самые прекрасные жеребята, что я видел, – сказал он, когда появилось первое потомство, – и я объективно это говорю». У всех был отцовский дружелюбный характер, и у большинства – его неказистая маленькая фигурка. Почти все они не были чистокровными из-за не очень породистых кобыл Говарда: ранчо находилось более чем в шестистах милях от ближайшей племенной фермы, и редкие конезаводчики не хотели подвергать своих лошадей такому длительному путешествию. Так что Говард использовал собственных кобыл, баловал и раскармливал их жеребят и отправлял тренироваться толстыми и счастливыми.

Когда «маленькие Сухарики» достигали скакового возраста и отправлялись на южные ипподромы, люди стекались на них посмотреть. Тысячи поклонников приходили понаблюдать за их тренировками, а в дни скачек заполняли ипподромы под завязку, чтобы поболеть за них и за гордого старого Говарда. Тот выпускал рождественские открытки с Сухариком, стоящим рядом со своими детенышами. Такие открытки сразу раскупались по всей стране. Чикагский ипподром «Арлингтон-Парк» воссоздал одну из них в громадном настенном панно.

Несколько Сухариков умели скакать: Суверен и Ласточка побеждали на скачках со ставками, так же как и яблоко от яблони – внук Сухарика по кличке Орбита, который соревновался в шестидесяти семи забегах, выиграл двадцать два, включая длинный список элитных скачек со ставками в Калифорнии. Один из жеребят от Воительницы по кличке Призрак занимал на таких скачках вторые и третьи места. Но большинство потомков Сухарика были плохими скакунами, и, поскольку Говард не хотел, чтобы они терпели позор, соревнуясь на своем уровне в скачках с правом выкупа, редко кто из них что-либо выигрывал. Говарду было все равно. Однажды некий советчик уговорил его продать особо медлительного коня, но он тайком выкупил его назад. «Вы не понимаете, – объяснял коневладелец, – он же раньше ел сахарные кубики с моих рук».

В Голливуде взяли историю жизни Сухарика, убрали из нее все интересное и сняли непростительно дурной фильм «История Сухарика» с Ширли Темпл. На роль самого Сухарика взяли одного из его сыновей. Когда собирались снимать матч с Боевым Адмиралом, играть его специально выбрали чудовищно медлительного коня. К сожалению, сын Сухарика оказался еще более медлительным. Всякий раз, когда пытались снять сцену матча, актер Боевого Адмирала побеждал актера Сухарика, как бы жокеи ни старались это предотвратить. В итоге все сдались и включили в фильм кинохронику настоящего матча.

Сухарик хорошо устроился на пенсии. Зная, что ему нужно что-то делать, Говард научил его пасти скот. Конь очень полюбил это занятие: он кусал животных за бока и измывался над ними, как когда-то мучил Боевого Адмирала и Каяка. Каждый день работники ранчо выезжали на нем с Тыковкой на прогулку в пять миль, труся вверх и вниз по калифорнийским холмам, неспешно скача вдоль озера и останавливаясь пощипать горную траву. Сухарик стал очень толстым (он весил 1250 фунтов) и блаженно счастливым. Каждую осень он позировал для семейных портретов, иногда с Марселой в седле, и Говард распечатывал эти фото во множестве экземпляров и направлял всем, кого знал.

Когда началась война, Говард подумывал построить для коня бомбоубежище, но отказался от этой затеи. Он старался помочь фронту, пожертвовав карету скорой помощи британскому Красному Кресту, где ее назвали «Сухариком». Говард печатал патриотические послания на всех рождественских открытках и отправлял подковы коня пилотам бомбардировщиков в качестве талисмана на удачу. Два бомбардировщика назвали в честь коня. На бомбардировщике морской авиации «Сухарик» изобразили его подобие – из ноздрей коня вырывался пар. А у бомбардировщика военно-воздушных сил, сбитого у берегов Китая в 1944 году, морда коня была нарисована на носу.

Сухарик старел, а Говард увядал. Его стало подводить сердце, и жизнь постепенно сужалась. Марсела, обожавшая мужа всю его жизнь, ухаживала за ним в последние годы, а он осыпал ее цветами и любовными записочками, написанными нетвердой рукой. Его ждал последний успех в скачках, на этот раз с великолепным жеребцом по кличке Нур, триумфатором «Санта-Анита гандикап», победившим жеребца Цитату, чемпиона «Тройной короны».

– Похоже, у вас появился еще один Сухарик, – сказал репортер после крупнейшей победы Нура.

Исхудавший и слабый Говард выпрямился и высоко поднял голову:

– Сэр, еще одного Сухарика никогда не будет.

Когда его сердце стало слишком слабым, чтобы выносить эмоции при виде соревнований своих лошадей, Говард все равно приезжал к ипподрому, сидел на парковке в «бьюике» и слушал комментарий забегов по радио. На снимке, который считается его последней фотографией, он стоит на ипподроме, на площадке для награждения победителей. Оставив ипподром, он уезжал назад в Риджвуд, чтобы быть рядом со своими лошадьми. В хорошую погоду Говард закидывал седло Сухарику на спину, и они отправлялись на холмы, чтобы затеряться среди секвой.

Утром 17 мая 1947 года за завтраком Марсела сообщила мужу, что его своенравного маленького коня больше нет – он умер, по всей видимости, от сердечного приступа в относительно молодом возрасте четырнадцати лет. Бывший мастер по ремонту велосипедов, чье собственное сердце откажет всего через три года, был вне себя от горя: «Я и подумать не мог, что старина уйдет так скоро». Кто-то сообщил новость Полларду, который прозябал на скачках с правом выкупа на «Саффолк-Даунс». Он мысленно вернулся в те далекие годы: «Кажется, это было только вчера», – сказал он.

Говард распорядился отнести тело в укромное место на ранчо. Когда Сухарика похоронили, он посадил над ним деревце дуба. Говард, всю жизнь чрезвычайно любивший публичность, совершил этот последний жест уединенно. Он рассказал о местонахождении могилы только своим сыновьям и оставил дуб единственным указателем. Где-то в высокогорье, на месте бывшего Риджвуда, продолжает расти дерево, сторожа кости дорогого Говарду Сухарика.