«Санта-Анита гандикап» 1940 года. Застряв позади соперников на последнем повороте, Поллард и Сухарик совершают отчаянную попытку проскочить между Уичси (у бортика) и Свадьбой

(архив Бетманна / «Корбис»)

Каждое утро Смит засыпал под стук капель о крышу конюшни. Каждое утро он просыпался под тот же звук. На той неделе в справочную Национальной метеорологической службы поступило больше звонков, чем когда-либо, и почти каждый звонивший спрашивал, прояснятся ли небеса к забегу Сухарика в субботу. Дождь не отступал, и Смиту не оставалось другого выхода, кроме как тренировать коня в грязи.

В начале недели Смит вывел Сухарика и Каяка вместе. Говард стоял у конюшен и глядел в облака с саркастичной улыбкой на лице. Он наблюдал, как лошади с трудом пробираются через грязь, Сухарик дразнил и раздражал Каяка, пока тот не бросил скакать, прижав уши. Обоих отвели назад на конюшню и отшагали. Каяк, явно раздраженный, попытался атаковать Сухарика, потащив за собой конюха. Смит был доволен – к Сухарику вернулась прежняя задиристость. Придется ему бросить тренировать их вместе.

Дождь все шел. Смит продолжал тренировки. Каяк нормально себя чувствовал на размокшем грунте, но не Сухарик. «Знаете, – сказал Говард, – мне нужно одно: бегущие по грязи ноги Каяка соединить со скачущим сердцем Сухарика. Вот это будет другое дело». Барабанящий дождь заглушил его слова.

За два дня до турнира небеса наконец смилостивились. На дорожку выкатили разогреватели. Пятьдесят работников корпели над дорожкой, высушивая грязь. Потихоньку грунт высыхал.

Рано утром 2 марта, в день турнира, конюх Гарри Брэдшоу спустился к денникам, насыпал Сухарику овса в кормушку, затем вышел из-под крыши. Наконец проглядывало солнце. Брэдшоу повернулся к нему: «Будь с ним сегодня».

Пришел Смит, крутя в руках кусок замши.

– Он гроза всех лошадей, мистер Смит, – сказал Брэдшоу.

– Не упоминай грозу, Гарри.

Тренер стоял в стороне, пока конь ел. Услышав его голос, Сухарик высунул нос над воротами. Смит положил ладонь ему на морду:

– Сегодня важный день.

В восемь утра агент Говарда зашел к секретарю ипподрома, написал имя Сухарика на бланке и опустил его в коробку для заявок. Он был первым заявленным конем. Затем агент опустил имя Каяка. Солнце или дождь, оба коня будут скакать.

Солнце еще не дотянулось до восточного края трибуны, как к конюшне подъехали Говарды. Поллард был уже на месте. Говард с тревогой посмотрел на его ногу – жокейский сапог распирали металлические скобы, и положил руку ему на плечо. Поллард заверил его, что все будет хорошо. Смит подсадил Полларда в седло, чтобы Сухарик размялся. Говард сел на своего прогулочного коня Красавчика, Смит – на Тыковку, и секстет потрусил на дорожку для подготовительной тренировки. Марсела дошла вместе с ними до края дорожки и смотрела, как они ускакали, крепко вцепившись в бортик. Грунт был сухим и удобным. Смит дал знак Полларду, и Сухарик ушел вперед и поскакал по дорожке. Поллард говорил Сухарику на ухо, пока они пронеслись четверть мили за впечатляющие двадцать две секунды. Сухарик был готов. Поллард спешился и пошел домой, чтобы провести несколько часов с Агнес.

Люди начали собираться у ипподрома сразу с рассветом. К половине десятого парковка уже была забита автомобилями. Многие проехали всю страну, чтобы посмотреть скачки, на номерных знаках были представлены почти все штаты. Ворота открыли в десять. Пять тысяч болельщиков ринулись на трибуну и в ресторан, чтобы покрывалами и куртками застолбить за собой места. «Все напоминало оклахомские земельные гонки»[138], – писал корреспондент журнала «Торобред рекорд» Барри Уайтхед. Болельщики увидели «Санта-Аниту», украшенную во всем своем великолепии. В ресторане и конном клубе над головой возвышались арки из акаций, колонны из нарциссов и гирлянды из пятнадцати тысяч громадных цветков гардений, а по периметру выстроились клумбы ирисов, белых примул, цветков персика и тюльпанов.

К половине одиннадцатого трибуна уже была заполнена до отказа. К полудню на парковке больше не осталось мест, и машины заезжали на декоративные газоны у ипподрома. Любящий лошадей священник из церкви через дорогу открыл двор, чтобы люди смогли припарковаться бесплатно. И все равно автомобили продолжали прибывать, заблокировав все местные улицы до конца дня. Поезда подъезжали до самого вечера: в одном из них, следующем из Сан-Франциско, все семнадцать вагонов были забиты по самую крышу поклонниками Сухарика. В пресс-ложе располагались репортеры со всего света. Следующие несколько часов они наберут полмиллиона слов на телеграфах, телетайпах или печатных машинках. На крыше ресторана и наверху табло результатов выстроили в ряд кинокамеры. В роскошные ложи проходили знаменитости: Кларк Гейбл, Кэрол Ломбард, Джек Бенни, Соня Хени, Джеймс Стюарт, Мервин Лерой. Бинг Кросби не спал всю ночь, записываясь на студии «Юниверсал», чтобы получить выходной и прийти с миссис Кросби. Они болели за очередного безнадежного аутсайдера из своей конюшни – Дона Майка.

Часам к трем ипподром наполнили семьдесят восемь тысяч человек, на одном только центральном поле было десять тысяч. Официально это была вторая крупнейшая аудитория конных скачек в США за всю историю, однако всем было известно, что подсчеты на «Кентукки-дерби» преувеличивали число пришедших, так что нет сомнений, что рекорд принадлежал этому стотысячнику. Радиоприемники по всему миру были настроены на волну «Санта-Аниты». В городке Уиллитс жизнь остановилась. Во Флинте, штат Мичиган, где располагался головной офис «Бьюика», Говард распорядился перенастроить громкоговорители автосалона так, чтобы передавать трансляцию матча.

Шло время. Забег близился.

Дома Поллард завершал финальные приготовления. Агнес повесила на цепочку иконку святого Христофора и отдала ему. Он спрятал ее под рубашкой. Перед уходом он пообещал Агнес принести ей цветы из венка победителя.

Первые крики толпы раздались, когда Сухарика повели из конюшни в паддок. Марсела, бывшая с ним на конюшне, там и осталась: «Я видела ногу Джонни. Я просто не смогу это видеть».

Когда Поллард пришел в паддок, там его встретил «Док» Бэбкок, прилетевший из Уиллитса. Доктор аккуратно снял бинты с ноги жокея.

Ямми, пришедший еще в самом начале, остался до конца. С ним рядом был Дэвид Александер. По его воспоминаниям, Ямми «подкрался ко мне, как персонаж из детективного фильма».

– Принес, – прошептал Ямми.

Когда Александер спросил, что принес, Ямми украдкой показал бутылку собачьего вина, спрятанную в кармане пальто. Он рассказал журналисту о своем обещании: если Поллард выиграет, Ямми принесет ее ему.

Поллард подошел к коню. Смит накинул на Сухарика седло и затянул подпругу. На вальтрапе поблескивала икона святого Христофора. Говард не находил себе места от волнения, а когда он нервничал, его тянуло поговорить, и он провел весь день, названивая Марселе на конюшню, чтобы поболтать. Сейчас не умолкал с Поллардом, сообщая ему все бесполезные детали о том, как надо скакать в турнире. Поллард не возражал, а затем обернулся к Смиту. Старый ковбой подсадил жокея в седло.

– Ты знаешь коня, и конь знает тебя, – подмигнул Смит. – Доведи его до финиша.

Говард постучал по сигарете и попытался зажечь ее, но руки так дрожали, что спичка погасла. Он зажег вторую, затем третью, но они все гасли. Александер пожелал ему удачи:

– Ты дрожишь как лист, – сказал он, наблюдая, как тот борется с четвертой спичкой.

– Кажется, я немного волнуюсь, – улыбнулся Говард.

Сухарик с Поллардом пошли по длинной тропинке на скаковую дорожку. Говард шептал: «Надеюсь, он сможет. Надеюсь, он сможет. Надеюсь, он сможет». У него дрожала челюсть.

Когда Сухарик вышел на дорожку, оглядевшись сначала влево, затем вправо, болельщики взорвались мощными овациями, которые заглушили трубача, игравшего традиционный кавалерийский сигнал седлать коней. Не было сомнений, на чьей стороне зрители. Жокеи в паддоке, все до единого, надеялись, чтобы, если они не победят, победил старина Сухарь. «Я буду рад победе Сухарика, хотя сам соревнуюсь против него», – сказал один из коневладельцев. В пресс-ложе Веселый Роджер и остальные «хитроумные парни» оставили всю свою объективность. Даже Оскар Отис был с ними, приветствуя Полларда.

Александер взглянул на Полларда, когда тот проходил мимо. На лице у Пумы было прежнее озорное выражение, напишет он потом. Журналисту он напоминал Гекльберри Финна.

Сухарик подошел к стартовому боксу под нарастающие аплодисменты. В тишине конюшни Марсела вдруг передумала: она побежала вдоль денников на улицу и поспешила к скаковой дорожке. Она знала, что не успеет на трибуну вовремя. Заметив впереди водовоз и сидящих на нем рабочих ипподрома, она бросилась туда, ее платье трепал ветер.

В ушах Полларда раздался звонок, и он почувствовал, как Сухарик опустился и оттолкнулся под ним, заколотил копытами по грунту и устремился вперед. Был и оглушительный крик семидесяти пяти тысяч голосов, и топот лошадей, и летящие ветер и грязь, и нереальное воздушное чувство, как исчезают тяжесть и гравитация.

Они первый раз скакали по финишной прямой, и Поллард ощущал, как правильно скачет Сухарик, как мягко перебирает ногами. Впереди был Уичси, Поллард дал Сухарику преследовать его. Они вошли в первый поворот, Поллард держал коня в одной полосе от бортика, впереди открывался прямой путь. Прекрасная позиция.

Жокей мог чувствовать темп, когда они выпрямились на бэкстретче, – головокружительно быстрый. Однако он знал, что Уичси вынослив, и не мог позволить ему уйти. Нужно было загнать его, чтобы он выбился из сил. Поллард держал Сухарика в полкорпуса позади Уичси, на достаточном расстоянии от бортика, чтобы освободить себе место для скачки. Сопернику было тяжело удерживать лидерство. Оба коня пронеслись по бэкстретчу вместе, преодолев шесть фурлонгов за 1:11,2, несмотря на то что скакать предстояло аж милю с четвертью – лучшие спринтеры в мире не выдержали бы такого темпа[139]. Уичси бился вдоль бортика, стелясь по бэкстретчу и силясь удержать голову впереди. Сухарик преследовал его хищными бросками. Когда они приближались к дальнему повороту, за ними скакал Свадьба, прямо позади с внешней стороны от Сухарика. Они преодолели милю за 1:36, почти на секунду быстрее, чем двойной рекорд Сухарика и Боевого Адмирала в матче 1938 года. Сухарик все еще давил на Уичси, в седле Поллард был львом, затаившимся перед смертельным броском.

Они накренились на финальном повороте, и Сухарик потянул поводья в руках Полларда, сообщая, что готов. Бортик уехал влево, а рядом поднимался и опускался круп Уичси. Свадьба пошел в атаку, бросая на них тень с правой стороны. Поллард оставался, где был, держась в одной полосе от ограждения, оставляя себе место, чтобы в нужное время обойти Уичси.

Соперники сближались, расстояние между ними сокращалось. Кони были с обеих сторон, их фигуры вытягивались в чрезвычайном напряжении. Вдруг, в одно мгновение, они сместились к внешней бровке с синхронностью стаи птиц, поворачивающей в небе. Свадьба скакал, тесня Сухарика, толкая его к бортику позади Уичси. Путь вперед был отрезан.

Сухарик почувствовал угрозу и потянул за поводья, но Полларду некуда было его направить. Он приподнялся в седле, держась за спину Сухарика, его нога напряглась под весом. Уичси и Свадьба встали перед ним стеной. Ужасная мысль мелькнула в уме Полларда: «Нам не выбраться».

Жокеи в группе преследования услышали глубокий, отчаянный зов, взлетевший над криками толпы. Это взмолился Поллард. Мгновение спустя Уичси покачнулся и сместился на несколько дюймов влево, как раз когда Свадьбу по инерции занесло чуть вправо. Перед Сухариком открылся узкий зазор. Поллард мысленно измерил его. Может быть, его хватит, а может – нет. Если Поллард попытается пройти в него, велика вероятность, что он ударится правой ногой о Свадьбу. Он знал, что это будет значить. От Сухарика ему нужен был взрыв, вся его прежняя скорость и даже больше. Он пригнулся в седле и заорал: «Сейчас, папаша!»

Неся на себе сто тридцать фунтов, на двадцать два больше, чем Свадьба, и на шестнадцать больше, чем Уичси, Сухарик совершил невероятный рывок. Он врезался в зазор, пропал между двумя более крупными соперниками, затем вышел в лидеры. Нога Полларда избежала удара о Свадьбу, хотя расстояние между ними было не больше дюйма. Уичси постарался поспеть за Сухариком. Поллард позволил коню подразнить его, поиздеваться, и Уичси пал духом. Сухарик ушел вперед и ворвался на финишную прямую в одиночку, оставив соперников позади. Поллард опустил голову и скакал изо всех сил. Над толпой раздался голос Джо Эрнандеса, выкрикивающего имя Сухарика, и его сразу же поглотил рев толпы. Один из конюхов крикнул Марселе, что Сухарик впереди. Она завизжала.

Во всей какофонии этого удивительного момента Поллард ощущал мир. Сухарик тянулся вперед и отталкивался, а Поллард сгибался и выпрямлялся у него на спине – они дышали в унисон. «Мы одни», – подумал Поллард.

Двенадцать напрягших силы скакунов; Говард и Смит на трибуне; Агнес в бушующей толпе; Вулф позади него, верхом на Оводе; зажмурившая глаза Марсела на водовозе; прыгающие и орущие репортеры в пресс-ложе; семья Полларда, окружившая радио в доме соседей в Эдмонтоне; десятки тысяч вопящих зрителей и миллионы радиослушателей, представляющих турнир в своем воображении, – все это ушло. Мир сузился до мужчины и его коня, они скакали.

Посреди финишной прямой от основной группы оторвался поздний атакующий и погнался за Сухариком, призраком его прошлого. Это был Каяк, яростно догонявший их. Поллард даже не обернулся, он знал, кто это.

Он ощутил замедление – в последний раз в жизни Сухарик притормозил, чтобы позлить соперника. Каяк нагнал их. Его жокей Бадди Хаас никогда не слышал таких громовых раскатов с трибуны и центрального поля. Позже он расскажет, что обрушил на Сухарика все силы, что у него были.

Поллард дал Сухарику насладиться эти последним противником, а затем вновь обратился к нему с просьбой. Жокей почувствовал приятное давление внезапного ускорения. Секунду спустя Поллард с Сухариком снова были одни: они летели по дорожке, уходя от Каяка все дальше и дальше, и над их головами пронеслась финишная проволока[140].

Земля разверзлась на «Санта-Аните». Говард, потрясая в воздухе кулаком, выбежал из ложи, с ним поспешил и Смит. Ямми, подпрыгивая, носился вокруг площадки победителей. Агнес рыдала в толпе. Вокруг мужчины и женщины подбрасывали шляпы в воздух, выбегали на дорожку, колотили по ограждениям и хлопали друг друга по спине. Сотни зрителей рыдали от счастья. «Слышите, как ревет толпа! – кричал Эрнандес. – Семьдесят восемь тысяч болельщиков сошли с ума, включая этого комментатора!» Практически все журналисты отмечали, что никогда не слышали такого громкого и продолжительного крика.

Денежный рекорд Солнечного Кавалера наконец был покорен. Сухарик установил новый рекорд ипподрома, который продержится десять лет: одна с четвертью мили за 2:01,2. Это был второй результат за всю историю американских скачек на дистанции в десять фурлонгов[141].

Выехав галопом на бэкстретч, Поллард потянул время своего последнего уединения с Сухариком. Затем он развернул коня и медленно поскакал назад. Он держался в седле высоко и царственно, держа спину прямо, гордо подняв голову, с выражением торжественного достоинства. По лицу текли слезы, катясь к подбородку. Он выглядел, как кто-то заметил, как «человек, который временно побывал на Олимпе и все еще не принадлежал этому миру».

Он провел Сухарика через толпы ликующих болельщиков к площадке победителей. Конь вышагивал, как боксер на ринге: «Не думайте, будто он не знал, что он герой», – скажет Поллард потом. К нему подбежал Говард, похлопывая коня и что-то крича. На площадку победителей привели и Каяка, и вспышки камер отражались на них, как молнии. На колени Полларду положили покрывало из цветов. Под ним он ощутил руку Ямми, сующую ему фляжку собачьего вина. Поллард опустил голову, как будто чтобы понюхать розы: «Самый благоухающий напиток, что я когда-либо пробовал», – рассказал он позже. Сухарик стоял спокойно, безмятежно, откусывая розы с покрывала, пока охотники за сувенирами выдергивали волоски из его хвоста.

Поллард с волосами, взмокшими от пота, накинул покрывало на плечи и спешился. Все еще подпрыгивающий Ямми бросился на него. Покрывало тут же сорвали со спины Полларда и растащили на кусочки прежде, чем он успел выдернуть обещанные Агнес цветки. А Говард его даже не увидел. Жокей расстегнул седло и пошел по дорожке под неистовые овации, слезы все еще текли по его щекам. Поклонники дрались, чтобы подобраться ближе к нему и пожать руку. Он улизнул в жокейскую и снял форму. Медальон Агнес с иконой святого Христофора поблескивал у него на груди.

По другую сторону комнаты стоял Вулф. Их связь с Поллардом исчезла, и оба осознавали это. Рыжего утащили в зал для прессы. Там он стрелял сигареты у репортеров, хваля Смита, Брэдшоу и старого «Дока» Бэбкока, а затем, как всегда, отпустил пару шуток на счет Вулфа.

Когда Вулф говорил о турнире, в его голосе не было ни следа горечи. Он был не против проиграть: «Просто Сухарика было слишком много. Величайший конь из всех, что я видел».

Много позже того, как кони и их команды покинули дорожку, улегся шум и разошлись зрители. Рабочие обходили территорию. Одинокий болельщик стоял неподвижно у восточного края трибуны. Когда солнце садилось в зимнем небе, мужчина закричал на весь пустой ипподром:

– Ура Сухарику! Ура Сухарику!

Его голос донесся до пресс-ложи, где репортеры сочиняли свои сюжеты. Комната до сих пор звенела от восторга из-за того, что только что произошло.

«Ох, – писал Веселый Роджер, – и довелось же такое увидеть!»

Говарды пришли на конюшню, чтобы посмотреть, как охлаждаются кони. Чарльз носился по всей территории, распевая: «Что за турнир! Что за конь! Это было бесподобно!»

Смит почти не отрывал взгляда от Сухарика.

Когда сгустились сумерки, подошел Поллард. Смит протянул ему руку:

– Рыжий, ты сегодня чудесно скакал.

– Сухарик чудесно скакал. Лучшая скачка в моей жизни от лучшего коня из когда-либо живших.

«Что дальше, маленькая лошадка?» – гласил газетный заголовок на следующее утро. За шесть лет Сухарик выиграл тридцать три забега и установил тринадцать рекордов на восьми ипподромах в шести дистанциях. Он побил мировой рекорд в самом коротком спринте – полмили, и при этом обладал выносливостью пройти за рекордное время дистанцию в 1⁵/₈ мили. Многие величайшие скакуны не справлялись с грузом в сто двадцать восемь фунтов или более, а Сухарик установил два рекорда ипподрома со ста тридцатью тремя фунтами и еще четыре со ста тридцатью, причем с соперниками, несущими гораздо меньше. Он стал буквально золотым конем, заработав непревзойденные 437 730 долларов, почти в шестьдесят раз больше его стоимости.

Говард не знал, отправлять ли его еще на скачки или нет. Поллард выступал за завершение карьеры. Когда об этом спросили Смита, он ответил: «Сухарик принадлежит мистеру Говарду. Я подчинюсь любому его решению».

Но позже кто-то услышал, как он еле слышно сказал: «Надеюсь, он больше не будет соревноваться».

Говард исполнил пожелание своего тренера. Его работа с Сухариком подошла к концу.

Чарльз и Марсела унеслись на званый ужин конного клуба в зале для торжеств отеля «Амбассадор», где они смеялись, праздновали и пили шампанское из гигантского золотого кубка. Говард искал в толпе празднующих Смита – он надеялся, что хотя бы один раз тренер придет. Он хотел подарить ему новенький универсал «бьюик эстейт». Однако Смит не появился. Во время торжества Говард сумел пробраться к телефону.

В комнате Смита раздался звонок. Голос Говарда в трубке упрашивал его присоединиться к празднованию. Смит отказался – он уже лежал в постели. Говард не стал возражать: пожелав тренеру доброй ночи, он положил трубку и вернулся туда, где был как рыба в воде.

Рыжий, Агнес, Дэвид Александер и Ямми провели вечер в «Дерби» – таверне, которую Вулф купил, готовясь к завершению карьеры. Заведение было в стиле «классический Вулф», украшенное от пола до потолка красочными ковбойскими сувенирами.

Они собрались за столом и беседовали. Снаружи подходила к концу Великая депрессия, а с ней – и мир, ей созданный. Приближалась война, и Америка после долгого времени постепенно разворачивалась к ней лицом.

Рыжий Поллард потягивал скотч и вспоминал Сухарика. Он тихо удалился с арены истории. Дым от сигареты клубился у его пальцев и медленно исчезал.

Смит немного поспал и проснулся. До того как солнце коснулось пиков Сан-Гейбриел, его строгая фигура прошла вдоль денников на конюшне номер тридцать восемь. В воздухе раздавался приглушенный звук шевелящейся соломы – лошади просыпались. В темноте они не видели Смита, но знали, что он здесь.