В деннике Сухарика Поллард ожидает решения Говарда. Декабрь 1939 года

(Отдел специальных коллекций библиотеки Университета Южной Калифорнии)

Чарльз Говард знал, как следует появляться. В предрассветные часы декабрьского утра 1939 года команда Сухарика въехала на «Санта-Аниту» с такой помпой и размахом, какие мог устроить только человек масштаба Говарда. Их транспортом был обтекаемой формы «фургон-дворец», раскрашенный в говардовские алый и белый и оборудованный двумя музыкальными гудками, восемью фарами, четырнадцатью прикуривателями для сигар и роскошным денником с обитыми мягкой тканью стенами. Задняя дверь распахнулась, и вышли Смит с Сухариком. Смит сразу отвел Сухарика на конюшню, разместил в «президентском люксе», выселив Каяка. «Надо уступить лучшему коню», – проворчал он. Все утро сотни человек шли на конюшню номер тридцать восемь, чтобы поприветствовать старого воина. Среди них был и Вулф. Сухарик подошел к воротам и потерся мордой о его шляпу.

Смит понимал, что возвращение коня на скачки вызовет пересуды, и вызывал огонь прессы на себя. Когда у конюшни собралась толпа журналистов, он вывел Сухарика и поставил на открытой площадке, объявив, что любой сомневающийся в здоровье коня может подойти и взглянуть. Он попросил фотографов крупным планом снять левую бабку коня: «Если кто-то считает, что я тренирую калеку, пусть эти снимки докажут обратное».

Стотысячник 1940 года был назначен на 2 марта, что давало Смиту около трех месяцев на подготовку, и он засучил рукава. Сняв с Сухарика тяжелую зимнюю попону, он поставил его на весы. Конь весил 1070 фунтов, на двадцать фунтов больше, чем надо. Смит боялся, что такой вес перегрузит ногу, а потому вытащил желтый костюм для потения и отправил коня скакать неспешным галопом. На конюшне Сухарику каждый вечер надевали намордник, чтобы он не ел свою подстилку. Тот сопротивлялся, но конюху удалось сохранить все свои пальцы. Постепенно вес с боков ушел.

19 декабря Смит почувствовал, что коня пора испытать. Он надел на него сбрую и вывел на первый быстрый пробег после травмы. На глазах у обеспокоенных конюхов Смит махнул рукой берейтору. Отыгрываясь за месяцы томления, Сухарик просто выжег дорожку и пролетел мимо трибуны. Он вернулся совершенно в порядке. Конюхи выдохнули с облегчением.

Но радость была недолгой. В тот же день, ближе к вечеру, Смит пошел в офис секретаря ипподрома узнать распределение веса для «Санта-Анита гандикап». Он не поверил своим глазам: Сухарик, не соревновавшийся год, получил сто тридцать фунтов, Каяк – сто двадцать девять. Пробежав глазами весь список, тренер увидел, что всем остальным скакунам дали не более ста четырнадцати.

Смит просто взорвался: он бегал по офису и кричал о безответственности гандикапера. Собравшаяся толпа наблюдала раскрыв рты: тирада Тихони Тома растянулась на целых пять минут. Выпустив пар, Смит взял себя в руки и вышел.

«Ну и что? – проворчал он. – Мы все равно займем два первых места».

1940 год принес с собой тяжелые тучи. Снег покрыл все вершины Сан-Гейбриел, но внизу, на ипподроме, были только дождь и скользкая грязь. Смит спрятал Сухарика на конюшне и ждал, когда погода улучшится. Она не улучшалась. День за днем не прекращался дождь, снова и снова Смит откладывал тренировки Сухарика. Он проводил с ним каждую минуту, спал на конюшне, смотрел, как тот ест, лично обматывал ему ноги, но не позволял тренироваться. Напряжение росло. Сухарик был заявлен в нескольких скачках, и каждый раз его приходилось снимать с соревнований. Толпа свистела, а пресса атаковала Смита с Говардом. «Если Сухарик снова испарится, – писал один журналист, – я решу, что он привидение». Вся команда чувствовала себя паршиво: Каяка обошли в его первом турнире 1940 года, ни один из скакунов Говарда не выиграл.

Сухарик, может быть, и был заперт на конюшне, но его бездействие не повредило его звездному статусу. Он был первой знаменитостью страны. Поклонники наполняли кинотеатр «Аптаун» в Пасадене, чтобы посмотреть «Жизнь Сухарика» – собрание сюжетов кинохроники о нем. Фильм подвинул на второе место очень ожидаемую картину с Джимми Стюартом. В магазинах Пятой авеню на Манхэттене продавали последний писк моды – стильные дамские шляпки «Сухарик» с вуалью-сеточкой. Шляпки стали первыми из множества линеек тематических товаров: игрушек, памятных урн для бумаги, двух сортов апельсинов. Бизнесмены всех видов, от хозяев отелей до владельцев прачечных и юмористических журналов, использовали образ коня в своей рекламе. У Сухарика даже появилась своя настольная игра, первая из как минимум девяти.

Когда Поллард повесил свою амуницию в жокейской «Санта-Аниты», он обнаружил, что жокейское сообщество лихорадит. Незадолго до открытия сезона в декабре давний коллега Полларда Томми Лютер сел за чашкой кофе с другими всадниками в гольф-клубе «Санта-Аниты». Они заговорили о тревожащем числе жокеев, которых погубили травмы, включая Полларда. Лютер так и не оправился после смерти юного Сэнди Грэма, сброшенного с коня, на котором должен был ехать он. У Лютера родилась идея: почему бы не попросить каждого жокея отдавать по десять центов с каждого забега плюс двадцать долларов ежегодно в общий фонд, призванный помочь травмированным наездникам? Пятерым жокеям эта идея понравилась, и они договорились встретиться в гольф-клубе еще раз, чтобы каждый привел с собой еще двоих.

На следующее утро, когда Лютер пришел за своей лицензией жокея на зимний сезон, его вызвали к старику Розовые Усы – стюарду Кристоферу Фицджеральду, который поинтересовался состоявшимся разговором. Лютер рассказал об идее фонда. Розовые Усы обвинил его в организации профсоюза, что Лютер отрицал. Стюард не замедлил отстранить его от скачек на целый год за «дерзкое и угрожающее поведение». Запрет действовал по всей стране.

Лютер отказался отступать. Он собирал жокеев вокруг себя, и каждую неделю они направлялись через дорогу в гольф-клуб. Там был Вулф, были там и «Спец» Ричардсон и Гарри Ричардс. Однако Поллард отказался участвовать. Никто из жокеев не нуждался в этом фонде больше, чем он. Он дважды едва не погиб из-за несчастных случаев на работе, которые заточили его в больницу на долгие месяцы, лишили всех сбережений и оставили практически инвалидом. Теперь же он заставлял себя вернуться в седло, несмотря на ногу, поскольку у него не было ни гроша, чтобы обеспечить будущего ребенка. Рыжий Поллард должен был стать лицом всей инициативы.

Однако он думал лишь о Чарльзе и Марселе Говард. Деятельность жокеев повсюду воспринимали как создание профсоюза против стюардов, коневладельцев и тренеров, и Поллард боялся оскорбить супругов, если перейдет дорогу и зайдет в тот гольф-клуб. К разочарованию коллег, Поллард остался в стороне.

Для Рыжего это было время чудовищных трудов и унижений. Прежде чем прибыть на «Санта-Аниту», он попытался возобновить работу на «Танфоране». Сначала он разыскал нескольких тренеров, которые были готовы помочь ему с восстановлением. Но итог был совсем удручающим: он бросил двух лошадей, причинив себе явную боль. Поллард выглядел очень слабым, и все, включая журналистов, это заметили. Он не выиграл ни одного забега.

Поллард приехал на «Санта-Аниту», намереваясь исправить ситуацию. Ямми, столь же фанатично преданный, как и в их дни на «Тисл-Даун», вновь присоединился к нему и пообещал обеспечить работой. Рыжий и Агнес поселились в маленьком съемном коттедже недалеко от ипподрома. Поллард наращивал мускулы, рано ложился спать и вставал задолго до рассвета, чтобы отправиться на ипподром. Но все уверения в своей готовности встречала неловкая тишина. Все знали, что произошло на «Танфоране». Ямми рыскал по ипподрому в поисках тренеров, готовых посадить Пуму на своих лошадей, но никого не нашел. Все тренеры в округе считали, что Поллард уже ни на что не годен, и не хотели нести ответственность за его травмы.

Наибольшим разочарованием стал Говард. Даже когда Поллард был в своей лучшей форме с Сухариком, он никогда не сотрудничал с другими крупными коневладельцами, так что Говард был его единственной настоящей надеждой. Смит желал, чтобы Поллард скакал на Сухарике в стотысячнике, и Говард хотел удовлетворить просьбу Рыжего, однако они с Марселой мучились от мысли, чего это может им стоить. Говард позволял Полларду скакать на Сухарике не очень быстро, но к скоростным тренировкам не подпускал. Сначала коневладелец не давал Полларду скакать ни на одной из своих лошадей. Затем, в конце января, он наконец смягчился и поручил жокею свою кобылу на одном из соревнований. Но когда дорожка оказалась размокшей, он поспешно отменил участие Рыжего и заменил его другим, боясь, что кобыла поскользнется и повредит жокею ногу. С тех пор Поллард не появлялся в списках жокеев Говарда. В спорте, где мужчин оценивали за их выдержку, Поллард, должно быть, чувствовал себя униженным.

Ему нечего было делать, он очень страдал. Сидя в деннике «папаши», Поллард думал о беременности Агнес и где он возьмет деньги на содержание ребенка. Снова и снова он говорил Говарду, что готов скакать в стотысячнике, но ответа не получал.

Честно говоря, Поллард не мог убедить даже самого себя. Ноге в сапоге было неудобно, кости казались спичками. Он был уверен, что малейшего толчка хватит, чтобы снова расколоть их. Втайне его мучила ужасная мысль: что, если Говард разрешит ему соревноваться, а нога сломается посреди скачки?

Был еще и Вулф. Видя, что Говард может совсем отстранить Полларда, Смит стал приглашать Вулфа скакать на Сухарике. Широко обсуждалось, что в большом турнире на Сухарика сядет либо Вулф, либо Бадди Хаас – жокей Каяка. Почти все на «Санта-Аните» считали, что должен скакать кто угодно, но не Поллард. Рыжий называл скептиков «мои болельщики наоборот».

Глядя, как Вулф галопирует на «папаше», Поллард чувствовал, как внутри его захлестывает отчаяние. «И всякий нищий мной пренебрегает…» – пробормотал он репортеру, перифразируя Шекспира[136].

Рыжий не выдерживал больше, он стал уходить в запои. Хотя он строго воздерживался на работе («Пусть никто не заявляет, будто Поллард скачет пьяным», – сказал он однажды своему другу Биллу Баку), в свободные часы он порой пил очень много. «Вечер настал! – закричал он однажды, ворвавшись в квартиру Бака в конце скакового сезона. – Пума воет!» Когда он пил, то испытывал страшное похмелье и, кажется, страдал от синдрома отмены. «Когда я с похмелья, надо мне носить ботинки с приклеенными подошвами, – поделился он как-то. – А то из обычных гвозди вылетают».

Ямми боялся за него. Если Поллард начнет пить совсем беспробудно, то потеряет всякую надежду скакать на Сухарике. Друг делал все, чтобы удержать Рыжего от запоев. Он просил Полларда составить ему компанию в хаммаме, тот отказался. Тогда Ямми просто стал преследовать его всюду. Он взял за правило точно знать, где находится его клиент в любое время суток, и просил Дэвида Александера быть при Полларде как можно чаще, чтобы помешать ему пить. В попытке сохранить его трезвым до турнира Ямми заключил с ним пари: если тот выиграет стотысячник, Ямми пообещал пронести ему на площадку победителей бутылку собачьего вина.

Не один только Поллард испытывал напряжение. Смита мучила тревога. «Вся его жизнь была сосредоточена на Сухарике», – вспоминал Сонни Гринберг. На грани срыва был и Говард. За пять лет сотрудничества эти радикально непохожие мужчины с зачастую конфликтующими приоритетами сумели наладить удивительно гармоничные отношения, однако решения насчет графика забегов и тренировок Сухарика раз за разом испытывали их на прочность. В ситуации стресса оба становились слишком категоричными, и никогда стресс не был сильнее, чем зимой 1940-го.

Однажды утром на «Санта-Аните» Говард пытался надавить на Смита, чтобы тот сделал нечто, на что тренер не мог согласиться. Кажется, речь шла об ускорении очень консервативного плана тренировок. На глазах у всей конюшни Смит провел черту: «Дайте тренировать коня, как я считаю нужным, или ищите другого тренера!» Все поблизости замерли, ожидая реакции Говарда.

Тот промолчал и вышел.

Январь был на исходе, а Сухарик все еще не соревновался. Уичси, Овод – все его соперники успешно готовились. Дожди не прекращались, дольше ждать было нельзя. Смит вывел Сухарика и Каяка на интенсивную тренировку. На этот раз Полларду разрешили скакать на Сухарике во весь опор. Все попрятались от проливного дождя, а Сухарик с Каяком молниеносно преодолели шесть фурлонгов за 1:13, причем Поллард все время оттягивал поводья, упираясь ногами в «панель управления». Конь и жокей остались невредимы. Через несколько дней Смит снова вывел Сухарика, и вновь он показал великолепное время – 1:12,4 за шесть фурлонгов. Поллард сказал, что никогда еще конь не был в лучшей форме.

После тренировки Смит предложил кандидатуру Полларда на «Сан-Фелипе гандикап», который должен был состояться 30 января. Поллард ожидал решения, позволят ли ему сесть в седло. Но Говард выставил условие: Рыжий сможет скакать, только если ему позволит его состояние. Если же нет, его заменит Вулф. Он ничего не добавил о стотысячнике, до которого оставался лишь месяц.

Вулф и Поллард пережили первый кризис своей дружбы. Для Полларда не было ничего важнее получить шанс скакать на Сухарике. Конь значил для него спасение от нищеты, возможность исполнять свой долг отца и мужа, восстановление в профессии и конец длительного публичного позора. Однако Вулфу не давало покоя поражение на длину носа в 1938 году, а также вина за то, что он, быть может, усугубил травму коня в 1939-м. Объявив во всеуслышание, что выбор стоит между Вулфом и Поллардом, Говард, сам того не ведая, столкнул двоих друзей лбами.

Где-то в хозяйственной зоне ипподрома Вулф и Поллард страшно разругались из-за Сухарика, дело дошло почти до драки. Когда они разошлись, их дружбе пришел конец.

Утро 29 января было солнечным и ясным. Говард отправился в долгий пеший путь в офис управляющих, чтобы подать заявку на завтрашний «Сан-Фелипе». Пока он не спеша шагал по ипподрому, стрелка барометра в кабинете секретаря ипподрома сместилась в сторону дождя. Говард подал заявку. Видя, что Сухарик участвует, сотрудники радио Эн-би-си принялись устанавливать на «Санта-Аните» оборудование для национальной трансляции. Барометр все падал, над головами сгущались тучи. Наутро, когда Сухарик вышел на финальную пробежку, начался дождь. Затем погода снова прояснилась, и Говард отправился на ипподром, скрестив пальцы.

После третьего забега Дэвид Александер разыскал Говарда в конном клубе:

– Чарли, дождь пошел.

– Нет! – воскликнул Говард чересчур громко. – Третий раз подряд! Так просто не может быть.

Он выглянул в окно.

– Может, прекратится… – тихо сказал он.

Лило все сильнее и сильнее. За полчаса до забега Говард и Смит сели в машину и объехали ипподром. Дождь барабанил по крышам. Конь отчаянно нуждался в скачке, но дорожку слишком размыло, чтобы рисковать. Когда сообщение о снятии появилось на табло, зрители засвистели. Солнце незамедлительно выглянуло опять.

Отмены уже вызывали смех. Дэвид Александер писал: «Ищет работу вызывающий дождь скакун. Отзывается на кличку Сухарик. Гарантирует вызвать грозу, куда бы ни приехал. Способен решить все проблемы с орошением для фермеров, пострадавших от пыльных бурь, и существенно упростить Федеральную программу мелиорации в засушливых регионах. Все предприятия, в данный момент осуществляющие деятельность в рамках Федерального закона о банкротстве, могут мгновенно вернуть ликвидность, обратившись к услугам этого волшебного животного… Хронометристы Сухарика уже побросали свои секундомеры и теперь пользуются барометрами».

Дождь так и продолжался. Неделю спустя Сухарика вновь пришлось снять с турнира.

Говард не находил себе места и нуждался в чем-то, что бы его отвлекло. Услышав, как помощник жокея сокрушается, что не хватает средств создать жокейскую бейсбольную команду, он оживился:

– Я все улажу. Сколько потребуется?

Помощники насчитали примерно двадцать три доллара и восемьдесят центов на человека.

– Дерзайте и ни в чем себе не отказывайте, – сказал Говард.

Когда он пришел на матч жокеев, ему было приятно видеть, что они отметили его щедрость, заказав форму в его красно-белых цветах с треугольной эмблемой Говарда. А вместо собственных фамилий, жокеи нанесли на спины клички его лошадей. Он приходил на каждый матч, шутливо болея за команды соперников.

Шли дни. До гандикапа «Санта-Анита» оставались лишь недели. Сухарик по-прежнему еще не соревновался. Поклонники так жаждали его увидеть, что, когда Смит однажды решил побаловать их, устроив между забегами на «Санта-Аните» открытую тренировку, посмотреть ее собралась внушительная аудитория в сорок тысяч человек. Однако тренировок было недостаточно: «Он набирает вес, – жаловался Смит, – а ведь мы кормим его как птичку». Сухарик сильно запаздывал с подготовкой, шансы на участие в стотысячнике таяли с каждым днем. Вулф не мог дольше ждать: под давлением тренеров, желавших нанять его для турнира, он сдался и договорился скакать на Оводе.

9 февраля небо наконец очистилось для Сухарика, и Смит отправил его на первый турнир – «Ла-Холья гандикап». Поллард умолял Говарда дать ему шанс, и коневладелец уступил. Это был первый турнир Полларда и Сухарика с 1937 года, но воссоединение не было радостным. Сухарик замешкался на старте – Поллард попытался отправить коня в погоню, однако им перекрыли путь. Когда Рыжий ждал шанса проскочить вперед, мимо пронесся конь – это был Овод с Вулфом в стременах. Поллард вывел Сухарика из основной группы и попросил погнаться за Оводом. Но реакции не последовало. Сухарик пришел третьим. В пресс-ложе репортер «Сан-Франциско ньюс» печатал: «Боюсь, в день стотысячника наш сухарик просто съедят».

У трибуны Поллард медленно слез на землю. Он плакал.

К нему вышел Смит и осмотрел ноги коня. Все было в полном порядке. Смит не переживал из-за проигрыша: «Я доволен. Он просто короткий, так и скакал», – сказал он, используя профессиональное словечко, которое значило «не в форме».

Поллард взял себя в руки. В выходные Ямми повез его в давно знакомое место – на «Агуа-Кальенте». Эта поездка придала жокею уверенности. «Получится ли у нас? Я думаю, получится, – сказал он Александеру. – Теперь я и Сухарик, и соревнование за большой куш». Поллард передал Ямми пачку долларов и сказал в день «Санта-Анита гандикап» поставить у букмекеров «на победу Сухарика».

Через неделю Каяк и Сухарик вышли на «Сан-Карлос гандикап», тот самый турнир, в котором Поллард с Воительницей упали двумя годами ранее. В 1940 году все прошло лучше, но не намного. Даже не имея перед собой препятствий, оба коня не смогли даже начать бороться. У отметки в полмили Сухарик вдруг затормозил: Поллард сумел удержаться в седле, но когда попросил его скакать дальше, снова не получил ответа. Поллард пригнулся к шее коня, подгоняя его без всякого толку, и беспомощно смотрел, как лошади проносятся мимо. Ему пришла на ум страшная мысль: «Он выдохся». Поллард никогда не видел Сухарика таким. Его старый соперник Уточни одержал победу, а Сухарик кое-как пришел шестым, Каяк – восьмым. Толпа их освистала. «Сухарик уже точно не боец, – писал Джек Макдональд. – Очевидно, с ним все кончено».

На этот раз Смит был взволнован – он не понимал, что произошло. Неужели его талант подвел его, неужели, пытаясь компенсировать месяцы недостаточных тренировок, он слишком сильно зараз нагрузил Сухарика? У него было две недели, чтобы исправить проблему, но он не был уверен, что сможет.

Поллард ушел с ипподрома в отчаянии. На «Санта-Аните» в поражениях Сухарика обвиняли его, и он должен был об этом знать. Однако шли дни, и что-то в этом забеге не давало ему покоя. На отметке в полмили Сухарик уперся ногами – последний раз он так делал в 1936 году, в первом состязании с Мёртлвуд в Детройте. Конь не казался уставшим до этого, поэтому странно, что он внезапно устал сразу после. Поллард начал подозревать, что Сухарик просто дурачился. Может быть, думал он, конь так поступил, потому что ему было весело и хотелось пошалить. Говард и конюхи ухватились за этот случай как за доброе предзнаменование. Больше у них ничего не было.

Смит категорично считал, что скакать должен Поллард, но Говард не мог этого обещать. Незадолго до последнего предварительного забега Сухарика на «Сан-Антонио» Поллард узнал, что бизнесмен отправил чек на пятьсот долларов авансом жокею Бадди Хаасу, прося его приехать на запад. Затем Говард записал Сухарика на «Санта-Анита гандикап».

Строчку «жокей» он оставил пустой.

Позже на той же неделе в дверь съемного дома Дэвида Александера на Голливудских холмах кто-то забарабанил. Это был Поллард. Александер никогда не видел его в таком состоянии – он просто разваливался на части, был, как писал журналист, «в смятении, тревоге и на нервах».

Александер пригласил Полларда войти и попытался поговорить на отвлеченные темы: он рассказал жокею, что хит Бинга Кросби «Гроши с неба» был написан в этом доме прежними жильцами[137].

– Вот что мне нужно, – пробормотал Поллард, – гроши с неба. И у меня остался лишь один турнир, чтобы их получить.

– Как папаша?

– С ногой у папаши все в порядке, а вот как Пума?

Поллард задрал штанину – нога была фиолетовой, а по всей длине тянулся широкий рубец. Она была похожа, писал Александер, «на обугленную, узловатую палку».

– Хватит одного удара, только одного, – сказал Поллард. – Но она должна выдержать еще одну скачку.

Жокей пожал плечами.

– У нас с папашей четыре здоровые ноги на двоих. Может, этого хватит?

Они поговорили о том, чего Поллард боялся. Дело было не только в ноге. Близящийся приезд Бадди Хааса приводил его в исступление.

– Я должен скакать на Сухарике. – В голосе Полларда чувствовалась крайняя нужда.

Александер пообещал Полларду, что переговорит с Говардом. На следующий день он разыскал его и напрямую спросил, откажет ли тот Полларду.

– А что бы ты и твои коллеги сказали, если бы я отдал Сухарика Хаасу?

Александер ответил, что не может говорить за всю прессу, но он бы «распял Говарда и использовал бы для этого целую бочку гвоздей».

– Если Рыжий снова сломает ногу, – серьезно ответил Говард, – он станет калекой на всю жизнь.

Александр возразил: может быть, лучше сломать человеку ногу, нежели разбить сердце.

23 февраля был день накануне «Сан-Антонио». Говард бродил по «Санта-Аните», сильней обычного вертя в кармане кроличью лапку. До «Санта-Анита гандикап» оставалась всего неделя, Сухарик должен был скакать хорошо, иначе придется признать его попытку вернуться провальной. Репутация Каяка тоже висела на волоске. У всей конюшни дела шли плохо. Говард еще никогда так не сомневался в своей удаче, и Смиту нечем было его порадовать.

На мостике между трибуной и рестораном Говарда встретил букмекер:

– Вы случайно не носите кроличью лапку, мистер Говард?

Говард вытащил ее из кармана.

– Отдайте мне эту чертову штуку. На ипподроме это очень плохая примета.

Говард передал талисман, и мужчина отшвырнул его в сторону.

В день турнира зимнее небо затянули облака. Смит подсадил Полларда на Сухарика, затем сел в ложе Говарда. Сухарик с Каяком вышли на старт. Смит молчал, наблюдая. Говард тревожился: впервые в жизни он ничего не поставил на собственных коней. Марсела так боялась сглазить, что не пришла на ипподром.

Сухарик подошел к боксу, Смит изучал его движения. Там он увидел нечто, чего не было целый год. Наклонившись к Говарду, он произнес пять слов: «Сухарик, от старта до финиша».

Говард уставился на Смита в изумлении. Вскочив, он бросился к букмекерской стойке и вывернул карманы в руки работника.

Тридцать пять тысяч зрителей притихли, прозвенел звонок. Сухарик резво стартовал и поскакал рядом с ранними лидерами. Группа вышла на бэкстретч. Говард пребывал в агонии. В толпе шептались и ждали.

Спустя минуту группа обогнула дальний поворот и понеслась к трибуне. Впереди в прекрасном темпе шел один конь в красной амуниции – Сухарик. Болельщики заревели. Поллард с Сухариком пронеслись по финишной прямой в одиночестве и проскакали под проволокой, повторив рекорд ипподрома. Каяк был прямо за ними. Это была первая победа Полларда с 1938 года. Говард сбежал вниз по лестнице и пожал ему руку.

Когда Поллард на коне проезжал трибуну, сотни мужчин вдруг встали и сняли перед ним шляпы, их глаза блестели от слез. Овации прокатывались по всему ипподрому более пятнадцати минут.

Через несколько минут Поллард вальяжно вышел из жокейской, улыбаясь: «Если в субботу на большом гандикапе дорожка будет такой же, мы оторвемся так далеко, как далеко деревенские мальчишки бросают яблоки. Мы вернулись. Кажется, нам с Сухарем обоим нужны были те два турнира, но сейчас мы готовы встреться с кем угодно». Он пошел на конюшню проведать Сухарика. Там был Смит, он любовался конем. Сухарик сейчас чувствовал себя лучше, чем когда-либо за прошедшие два года.

Говард увидел достаточно. Бадди Хаас сядет на Каяка. Поллард заслужил свое место в седле Сухарика. «Нам нужна лишь хорошая дорожка, – сказал Поллард. – Больше ничего не надо».

Говард отправился домой праздновать. Накрапывал дождь.