Во время матча, который многие по сей день считают величайшим в истории скачек. Сухарик и Боевой Адмирал сворачивают с бэкстретча и устремляются к финишу. 1 ноября 1938 года

(архив Бетманна / «Корбис»)

В 8 утра 1 ноября 1938 года, когда небо закрывала полупрозрачная завеса облаков, председатель Комитета скачек штата Мэриленд Джервис Спенсер вышел на дымчато-коричневый овал «Пимлико». Сунув руки в карманы серого пальто, Спенсер пешком обошел ипподром по кругу, мимо разноцветных конюшен и увядающих листьев. Рядом с ним проносились лошади. Вандербильт стоял на площадке для награждения и ждал, когда завершится обход. Ипподром был полон людей, и все взгляды были обращены на Спенсера. Ридл и Говард договорились, что председатель примет окончательное решение относительно состояния дорожки: матч состоится, только если она будет сухой и удобной для скачки, что оказалось под вопросом. Как заметил в темноте Вулф прошлой ночью, грунт впитал выпавшую за неделю дождевую воду. Однако благодаря нескольким дням морозной осенней погоды и тяжелым трудам сотрудников Вандербильта поверхность неплохо высохла.

В полдевятого Спенсер остановился у площадки победителей, взглянул на Вандербильта и кивнул. Повернувшись к микрофону, он откашлялся и заговорил:

– Я считаю, что грунт, несомненно, будет подходящим для матча этим вечером. Состязание состоится.

Словно под влиянием чувств всех присутствующих, выглянуло солнце и коснулось закутанных мужчин мэрилендским теплом. Сняв пальто, все разбрелись по своим делам. Вандербильт, в попытке сбросить нервное напряжение, вышел на дорожку с ведром, собирая тут и там камушки и комья грязи. Марсела Говард уехала проводить обед перед соревнованием. Там друг подарил ей жизнерадостного далматина, которого назвали Матчем в честь события и отправили на конюшню резвиться с Покателлом и сторожевым псом Сильвером. В офисе секретаря «Пимлико» получили телеграмму для Говарда: ПОЖАЛУЙСТА ПОСТАВЬТЕ 200$ ЗА МЕНЯ. НАШ КОНЬ ВЫИГРАЕТ НА 5 КОРПУСОВ. ПОЛЛАРД. Говард сделал за него ставку, добавив от себя еще двадцать пять тысяч для красивого счета.

Он пошел на бэкстретч и прошелся там с Вулфом. Рядом с конюшнями они встретили Солнечного Джима Фицсиммонса и остановились поговорить о матче. Фицсиммонсу понравилась идея Полларда рано выйти в лидеры, но, как и Смит, Вулф и Поллард, он считал, что исход матча определит не скорость – решающим фактором станет решимость. Один из жеребцов сдастся на финишной прямой, а другой станет неоспоримым чемпионом американского конного спорта.

Вандербильт надеялся, что, поставив матч на вторник, он ограничит число зрителей вместимостью «Пимлико» – шестнадцатью тысячами мест. Он ошибался. К десяти утра, за шесть с половиной часов до события, через забор уже ломилась громадная взбудораженная толпа. Вандербильт сказал распахнуть ворота и впустил людское море. Все утро автомобили и спецпоезда извергали из себя тысячи и тысячи пассажиров со всех уголков страны и мира – одних только иностранных почетных гостей было столько же, сколько всех посетителей в обычный день. К полудню трибуна и ресторан были забиты до отказа, и Вандербильт перенаправил тысячи болельщиков на центральное поле. Толпы продолжали прибывать.

В полчетвертого кони отправились в долгое шествие в паддок в центре ипподрома для седловки. Первым появился бросающийся во все стороны Боевой Адмирал в белой попоне и с желтыми лентами в хвосте. Спустя две минуты Смит и Тыковка вышли с Сухариком, покрытым до ушей алой попоной с вышитой белым латинской H. С трибуны и из ресторана за жеребцами наблюдали тридцать тысяч человек. Еще десять тысяч столпились на центральном поле, выстроившись вдоль небольшого сдерживающего ограждения футах в десяти от бортика. Десятки болельщиков взгромоздились на барьеры для стипль-чезов, так что те покачивались под их весом. Плотный ряд полицейских опоясал толпу, сдерживая натиск. За пределами ипподрома еще около десяти тысяч человек, не сумевших попасть внутрь, собрались в несколько рядов вокруг забора и заняли каждую крышу, ограду, ветку и телефонный столб в радиусе мили, надеясь разглядеть хоть кусочек матча.

Когда кони пришли в паддок, члены их команд встретили их с озабоченными лицами. Говарды трепетали, Ридл казался старым и хрупким, Кертсингер выглядел ушедшим в себя, как бывает при молитве. Началась седловка. Когда Смит затягивал подпругу кенгуриного седла Вулфа, подошла Марсела с нательной иконкой святого Христофора – покровителя путешествующих. Приподняв вальтрап Сухарика, она приколола к нему икону.

– Это принесет тебе удачу, – прошептала она. Был День всех святых.

Эту атмосферу тревожности нарушил Вулф. Ледяной являл поразительный контраст со всеми присутствующими на «Пимлико» – он был совершенно расслаблен. Держа за щекой комок жевательного табака, он вошел в паддок, похлопал Тыковку по крупу, легко вскочил на Сухарика и плюнул в воздух.

Началась нервозная суета. Звонок на стойке стартера не работал, а другой официальный звонок на ипподроме стоял на стартовом боксе. За неимением другого выхода устроители спросили, можно ли одолжить самодельный звонок Смита. Смит согласился, и кто-то принес странную деревянную коробку стартеру Кэссиди, который водрузил ее на свою стойку в начале финишной прямой. Годы спустя репортер «Дэйли рэйсинг форм» Пит Педерсен, вспоминая этот инцидент, заметил, что «глаза Тома блестели, словно зеркала», что наводит на мысль, а не был ли старый ковбой причастен к порче звонка.

Затем новое затруднение. Двое помощников стартера, почти наверняка приглашенные кем-то из команды Боевого Адмирала, пришли, чтобы отвести коней на стартовую позицию. Их появление было прямым нарушением договоренности, и Смит не стал молчать. Он требовал, чтобы Боевого Адмирала на этот раз заставили вести себя смирно. Последовали раздраженные пререкания с устроителями и долгая задержка. «Никаких помощников, или матча не будет». Пришедшие отступили.

В четыре часа два коня разделили людское море и вышли на дорожку перед толпой, которая, по выражению Грэнтланда Райса[131], «была под таким напряжением, какого я никогда не встречал в спорте». «Мэриленд, мой Мэриленд» раздалось над непривычно притихшей трибуной. Зрители, писал Райс, были «слишком напряжены, так, что у них пережимало горло».

Боевой Адмирал вышел на дорожку первым, извиваясь и подскакивая. Крепко сбитый Сухарик тяжело ступал позади, опустив голову. Он поднял голову один раз, оглядел собравшихся и снова опустил. Кто-то из зрителей сравнил его с лошадью, тянущей молоковоз. Ширли Пович из «Вашингтон пост» счел, что конь проявлял «полное, всеобъемлющее, колоссальное безразличие». Внешний вид обманчив, Вулф знал это. Он привык к мягкой поступи Сухарика на пути к старту, к аккуратному шагу коня, бережно опускающего копыта. Но сегодня Вулф почувствовал под собой что-то новое, какую-то собранность, что-то напоминающее пружину. Конь собирался.

Когда жеребцы вышли на дорожку, ведущий Эн-би-си Клем Маккарти схватил микрофон и побежал на свой пост комментатора на крыше ресторана. Люди так столпились, что ему не удавалось пробиться. Он безуспешно боролся против людского потока, потом сдался, выбившись из сил. Лучшее, что он мог сделать, – это вскарабкаться на внешний бортик возле финишной проволоки и устроиться вести эфир оттуда. По подсчетам, его голос сквозь треск доносился до сорока миллионов слушателей, включая президента Рузвельта. Придвинувшись к радиоприемнику в Белом доме, Рузвельт так увлекся трансляцией, что заставил ждать целую комнату советников. Он не вышел к ним до конца матча.

Репортеры собрались у перил в пресс-ложе. Любимцем журналистов был Боевой Адмирал: ему прочили победу абсолютно все гандикаперы «Дэйли рэйсинг форм», а также около девяноста пяти процентов остальных авторов. Лишь незначительная и воинственная группка калифорнийских журналистов поддерживала Сухарика. Внизу, на трибунах, разделение было менее резким. Боевой Адмирал был явным фаворитом букмекеров, однако репортеры, беседовавшие со зрителями, узнали, что большинство болеют за аутсайдера.

Наверху, в своей ложе, Глэдис Фиппс глядела на Сухарика с гордостью. Ее выстраданная вера в гадкого старину Сухаря наконец оправдалась. Когда Сухарик начал побеждать под руководством Смита, управляющие прославленным конезаводом «Клэйборн», где однажды вежливо, но твердо отвергли Сухаря, изменили свое мнение. Фиппс забрала жеребца из-под зарослей шелковицы на маленькой ферме, где она его оставила, и отправила на «Клэйборн», где менеджеры подняли его гонорар племенного жеребца с грошей до респектабельных двухсот пятидесяти долларов. А когда Сухарик покорил Восточное побережье, плату удвоили. Сейчас, когда Сухарик бросил вызов Боевому Адмиралу, ставка Сухаря составляла уже тысячу долларов, что сопоставимо с деньгами, которые платили лучшим племенным жеребцам страны.

Неподалеку за конями наблюдал Фицсиммонс. В руках у него был купон – он поставил на победу Сухарика.

Поскольку дорожка была длиной в одну милю, а матч проводился на дистанции в 1³/₁₆ мили, стартовой точкой было начало финишной прямой, и кони должны были описать по ипподрому примерно круг с четвертью. Когда Боевой Адмирал, в сопровождении стартера Кэссиди и помощника с флагом, подошел к стартовой линии, Вулф принялся действовать на слабые, как всем было известно, нервы победителя «Тройной короны». Он устроил Сухарику долгую, неторопливую разминку, проплывая мимо дергающегося соперника и пускаясь в галоп в противоположную сторону. Кэссиди приказал ему привести коня. «Мистер Кэссиди, – весело отозвался Вулф, – у меня распоряжение размять Сухарика перед стартом». Кэссиди пробурчал, что его об этом не предупреждали. Вулф пожал плечами и продолжил свое дело. Они с Сухариком обогнули дальний поворот и выскочили на бэкстретч.

У отметки в ⁵/₈ мили Вулф остановил Сухарика и развернул его к трибуне. Долгое время всадник и конь стояли на дорожке в тишине. Болельщики на центральном поле сосредоточились у бортика напротив трибуны, оставив бэкстретч, как ни странно, пустым. Почти все думали, что кони будут скакать рядом лишь на первом отрезке на финишной прямой, прежде чем Боевой Адмирал обгонит Сухарика. Сухарик смотрел на толпу, слегка двигаясь в лучах солнца. Вулф изучал Боевого Адмирала, как он выходит из себя на стартовой позиции, вращаясь кругами.

После мучительной паузы Вулф небыстрым галопом вернул Сухарика в начало финишной прямой и поравнялся с Боевым Адмиралом. Стартер поднял руку. Помощник поднял флажок, а Кэссиди поставил палец на кнопку звонка Смита. Сухарик и Боевой Адмирал зашагали вперед бок о бок, оба жокея смотрели на Кэссиди. Необъятная толпа затаила дыхание.

В последний момент Вулфу что-то не понравилось. Он дернул за правый повод и вывел Сухарика за линию. Кертсингер осадил Адмирала, который подпрыгивал вверх-вниз в нетерпении. Они снова выстроились и сделали шаг вперед, но на этот раз Кертсингер сломал линию. Оба потрусили назад. Когда они выстроились для третьей попытки, Вулф обратился к Кертсингеру:

– Чарли, мы так никогда не начнем. Нельзя смотреть за стартером и конем одновременно. Давай подойдем, следя за конями, а когда поравняемся – стартуем самостоятельно. Кэссиди увидит, что мы на одной линии, и ему придется прозвонить в звонок.

Кертсингер кивнул. Оба подошли в третий раз, каждый жокей следил за носом коня противника. Вулф натянул левый повод, повернув голову Сухарика к Боевому Адмиралу, чтобы дать ему сосредоточиться на противнике. Кони стояли идеально ровно. Вулф знал, что пора. Когда они подходили к Кэссиди, жокей вдруг выпалил:

– Чарли, осторожней, Сухарь лягается, как черт. Не хочу, чтобы ты или твой конь пострадали.

Кертсингер непонимающе уставился на Вулфа, затем сосредоточился и вновь устремил взгляд на нос Сухарика. Помощник держал флажок высоко в воздухе. В ложе Говарда Марсела зажмурилась.

Два носа пересекли линию одновременно, флажок резко опустился, и на притихшем ипподроме задребезжал звонок Смита. Боевой Адмирал и Сухарик сорвались с места абсолютно одновременно.

Собранность, которую Вулф ощутил в Сухарике, выразилась в мощном рывке. Мышцы вдоль спины, боков и живота напряглись от усилия, изобразив на шкуре широкие полосы. Передняя часть туловища взметнулась кверху. Вулф бросился вперед для балласта, оттолкнувшись ногами назад. Сухарик делал скачок, взрывал землю перед собой и отталкивался снова. Рядом с ним Боевой Адмирал рвал и метал, скача изо всех сил. Сухарик несся по дорожке, передними ногами выталкивал финишную прямую из-под себя и бросал назад. Вулф сдвигал его внутрь, держа рядом с Боевым Адмиралом, позволяя видеть соперника. Тридцать ярдов двое жеребцов скакали бок о бок, их резкие неровные скачки переходили в длинные широкие выпады, их скорость росла и росла.

По толпе пронеслась волна изумления. Боровшийся изо всех сил Боевой Адмирал отставал: вперед высунулся нос Сухарика, затем горло, затем шея. Голос Маккарти вдруг сорвался на фальцет:

– Сухарик обгоняет его!

Боевой Адмирал бился с такой силой, что задние ноги чуть не касались подпруги, но он не поспевал.

Кертсингеру пришло на ум невероятное осознание: Сухарик быстрее! Калифорнийские делегаты в пресс-ложе взревели.

После одной шестнадцатой мили Сухарик был на полкорпуса впереди и летел как пуля. Он продолжал стараться, выставив уши вперед. Зрители посходили с ума: когда кони достигли середины финишной прямой при первом ее проходе, толпа внезапно перевалила через ограждение центрального поля в десяти футах от внутреннего бортика. Тысячи болельщиков бросились к Вулфу и Сухарику. Остановленные бортиком, они перегнулись через него, стуча, хлопая и размахивая руками на пути Сухарика. Тот, прижав уши и устремив глаза вперед, казалось, их даже не замечал.

Не замечал их и Вулф. Он держал взгляд на следе от трактора, но по нему скакал Боевой Адмирал. Вулфу пришлось довольно далеко оторваться от Адмирала, чтобы сдвинуться прямо перед ним и занять эту полосу. Он позволил Сухарику скакать свободно. К моменту, когда они пересекли финишную черту в первый раз, они были на два корпуса впереди. Вулф оглянулся назад в обе стороны, потянул за левый повод и стал сдвигать Сухарика на дорожку Боевого Адмирала, пока не ощутил под собой утрамбованную трактором твердую почву. Он лег плашмя, положил подбородок в гриву Сухарика и понесся к повороту.

Позади него Кертсингер испытал шок. Он оскалился, стиснув зубы. За несколько секунд Вулф с Сухариком украли его дорожку, сведя на нет преимущество стартовой позиции и его легендарную раннюю скорость. Но Кертсингер не паниковал. Хоть Боевой Адмирал и упустил лидерство, он скакал хорошо и обладал выносливостью победителя «Тройной короны». А до Сухарика было рукой подать. Конуэй неделями тренировал в нем стойкость, в то время как Смит не особо позаботился о выдержке Сухарика. Конь скакал слишком, слишком быстро для такой выматывающей дистанции, он не мог сохранить такую скорость. Кертсингер придумал новый план: он даст Сухарику выбиться из сил в лидерах, а затем обойдет его. Он подвел Боевого Адмирала прямо позади Сухарика и увязался за ним, так что носом Адмирал почти касался хвоста соперника. Жокей придержал коня и стал ждать.

Когда оба жеребца входили в первый поворот, Вулф вспомнил совет Полларда придержать Сухарика. Он слегка потянул поводья назад и почувствовал под собой, как конь укорачивает скачки. Движение было едва заметным, но оно значило, что Кертсингеру придется либо замедлиться, либо сдвинуться в сторону. Кертсингер предпочел последнее, переведя Боевого Адмирала чуть вбок к внешней бровке.

Сухарик вошел на бэкстретч с преимуществом в один корпус, Вулф сидел в седле пригнувшись. Боевой Адмирал преследовал их, его нос ходил вверх-вниз за правым бедром Сухарика. Стремительный поток лиц вдоль бортика сократился, а затем вовсе иссяк, и шум толпы стих до отдаленного гула. Боевой Адмирал и Сухарик были одни. Впереди была лишь длинная полоса бэкстретча, и Вулф сделал, что говорил ему Поллард. Сдвинув Сухарика на несколько футов в сторону от бортика, он повернул голову и крикнул Кертсингеру:

– Эй, давай сюда! Мы тут вроде как соревнуемся! Что ты плетешься?

Кертсингер изучил дорожку впереди. Вулф манил местом у бортика, приглашая занять его. Жокей прикинул расстояние между Сухариком и бортиком и понял, что Боевой Адмирал достаточно тонок, чтобы туда пройти. Но он хорошо знал Ледяного. Он понимал, что стоит ему пустить коня во весь опор и направить в открывшийся зазор, как Вулф бросится к бортику и захлопнет дверь у него перед носом, заставив сменить траекторию и потерять ускорение. Кертсингер потянул правый повод и направил Боевого Адмирала к внешней бровке.

За свою славную карьеру из двадцати трех турниров, в «Тройной короне» и практически всех престижных состязаниях на Востоке, Боевой Адмирал еще никому не показывал всего, на что был способен. Кертсингер попросил жеребца выложиться на полную: за пять фурлонгов до финиша он потянулся назад и один раз хлестнул Адмирала по бедру. Конь ответил в полную меру. В толпе раздались крики: «Вот он! Вот он!» Услышав волну голосов, Вулф понял, что происходит. В несколько скачков Боевой Адмирал подобрался к нему, головой упираясь Сухарику в плечо. Еще пара скачков – и они поравнялись. «Я выиграю», – подумал Кертсингер. Трибуна сотрясалась.

Вулф ослабил хват и выпустил поводья на пару дюймов. Сухарик потянул поводья, опустил голову и ускорился. Стратегия Полларда, хитрость Вулфа и тренировки Смита дали ему шанс в состязании, которое в иной ситуации он бы проиграл. Отныне все зависело от него. Он повел ухом в сторону соперника, прислушиваясь к нему, наблюдая за ним. Он отказывался пропускать Адмирала. Противостояние стало обоюдным.

Лошади стелились по дорожке. Их скачки́, каждый в двадцать один фут длиной[132], идеально синхронизировались. Они терлись плечами и бедрами, головы кивали в такт друг другу, ноги сгибались и разгибались одновременно. Столбы проносились мимо, размываясь в боковом обзоре жокеев. Скорость была небывалая: на отметке в одну милю они почти на секунду превзошли рекорд пятнадцатилетней давности. Бортик проносился под ними и разматывался, как лента, позади.

Они вышли с бэкстретча и вместе наклонились, входя в последний поворот, все еще скача синхронно. Толпа у бортика сгущалась, проступали отдельные лица разных цветов, отдельные далекие голоса теперь сливались в единый продолжительный рев. Кони со всех сил рвались вперед. Кертсингер принялся кричать на коня, его голос ветром сносило назад. Он уперся Боевому Адмиралу в шею и скакал что было сил, нависая над правым боком коня. Боевой Адмирал прорезал воздух, выкладываясь по полной. Трибуны кипели, один репортер так кричал и прыгал, что наполовину выпал из пресс-ложи. Коллеги поймали его за края рубашки и затащили назад. В толпе под ними несколько десятков болельщиков от волнения потеряли сознание.

Напрягая силы, кони вошли в дальний поворот и ворвались в толпу. Вулф не двигался, не сводя глаз с головы Боевого Адмирала. Он видел, что Сухарик смотрит на соперника в упор. Боевой Адмирал взглянул на него в ответ широко распахнутыми глазами. Вулф заметил, как Сухарик прижал уши, и понял, что близок момент, о котором говорил Фицсиммонс. Один из коней сдастся.

Под крики сорока тысяч человек Боевой Адмирал поднажал еще немного. Он вытянул голову вперед.

Вулф взглянул на красивую голову Адмирала, серпом рассекавшую воздух. Он мог видеть, до какой степени напряжен конь, в его большом янтарном глазе, окаймленном красным и белым. «Он закатывал глаз, будто в агонии», – вспоминал Вулф позже.

Через мгновение Вулф почувствовал в нем легкую нерешительность, колебание. Он снова посмотрел на Боевого Адмирала. Его язык свисал с края рта. Сухарик сломал его.

Вулф низко опустился в седле и обратился к Сухарику на ухо, прося коня дать ему все, на что он способен. Сухарик откликнулся. Боевой Адмирал попытался бороться, держаться рядом с противником еще несколько скачков, но все тщетно. Он сполз вдоль Сухарика, будто назад его утягивала сила притяжения. Сухарик навострил уши. Вулф слегка махнул рукой и произнес фразу, которую жокеи будут повторять десятилетиями:

– Бывай, Чарли!

Нагнувшись к земле с Вулфом, прижатым к его спине, Сухарик галопом несся по дорожке, которая полуостровом сужалась впереди из-за наплыва толпы. Барьер для скачек с препятствиями на центральном поле рухнул, ряды болельщиков прорвали ряды полицейских и теперь стояли прямо у внутреннего бортика у финишной черты, склонившись в сторону Сухарика и подгоняя его.

– Сухарик три корпуса! Сухарик три корпуса! – срывал голос Клем Маккарти. Он никогда не слышал такого ликования: зрители размахивали руками и разевали рты в изумлении, когда Сухарик приближался, шевеля ушами. С центрального поля тянули тысячи рук, стремясь коснуться Сухарика за плечи, когда он проносился мимо.

Когда Вулф больше не слышал стук копыт Адмирала, он посмотрел назад и увидел черную фигуру примерно в тридцати пяти футах позади, все еще пытающуюся его нагнать. Он ошибался насчет этого коня – в нем был азарт. Вулф почувствовал укол жалости. «Я увидел в глазах Адмирала что-то, что вызывало сочувствие, – скажет он позже. – Он выглядел совсем разбитым. Не думаю, что он сможет снова соревноваться. Лошадям, мистер, можно разбить сердце так же, как людям».

Ледяной выпрямился и пересек финиш, опустив голову. Скача в комфортном темпе, Сухарик вошел в историю с отрывом в четыре корпуса.

Позади него разразился хаос. Казалось, Сухарик оставлял за собой вакуум, который затягивал болельщиков ему вслед. Тысячи мужчин, женщин, детей перемахнули через бортик, высыпали на дорожку и погнались за конем. Подоспела полиция, но болельщики просто пробегали мимо, прыгая и аплодируя. Впереди всех, как титан, стоял в стременах Вулф. Он поднес ладони ко рту и прокричал что-то Кертсингеру, но его слова потонули в ликующих криках.

Наверху, в ложе Говарда, Марсела не смогла сдержать слез. Говард, обуреваемый эмоциями, стоял и громко кричал. Они стали улыбаться и кланяться, когда сотни голосов обратились к ним.

В ложе по соседству Сэмюэл Ридл, опустив бинокль, развернулся к Говардам и слабо улыбнулся. Его широко раскрытые глаза блестели от пережитого потрясения. Он поспешил выйти из ложи. «Хороший матч», – сказал он. Толпа торжественно расступилась перед ним. Когда он проходил мимо, пара человек положили руку ему на плечо.

В изнеможении Марсела опустилась в кресло. Говард хотел взять ее с собой на площадку для награждения, но она предпочла остаться здесь. По ее лицу текли слезы, она сидела, промокая глаза платком, и смеялась над собой. Говард выбежал из ложи и поспешил вниз так быстро, как только мог, лопоча и пожимая руки с каждым, кого видел. Оказавшись на дорожке, он тут же затерялся среди кружащих толп празднующих. К нему присоединились Смит и Вандербильт, и трое мужчин силились остаться на ногах, когда их толкали и тянули репортеры и поклонники. Говард, не в силах сдержать ликование, прыгал вместе с болельщиками. Всюду бегали полицейские.

На табло высветился финальный результат времени. По толпе пронесся второй рев – Сухарик проскакал 1³/₁₆ мили за 1:56,6. За всю богатую и долгую историю «Пимлико», насчитывающую тысячи скачек и начавшуюся почти сразу после Гражданской войны, ни один конь не проходил эту дистанцию так быстро.

Вулф развернул Сухарика и поскакал назад к толпе. Он был совершенно без сил, «едва переводил дух, – сказал Маккарти, – и такой же белый, как рукава его куртки». Жокей подвел Сухарика к трибуне, где их окружила толпа, скандируя «Джорджи! Джорджи!» Маккарти протиснулся к коню и взгромоздил микрофон Сухарику на холку. Вулф наклонился:

– Хотел бы я, чтобы мой старый приятель Рыжий сидел верхом вместо меня, – сказал он, как всегда, нараспев. – Увидимся, Рыжий!

Сотни рук трогали Вулфа за ноги и гладили попону Сухарика. Конь спокойно стоял в центре всего хаоса, подняв хвост и тяжело дыша, пока волны поклонников теснили его по бокам. Смит шел вперед, расталкивая людей локтями, кто-то попросил у него комментарий. «Я все сказал на дорожке», – ответил тренер. Полицейские пробивали для них путь, затем выстроились квадратом и оттеснили людей в стороны, оставив Смита рядом с конем. В толпу въехал мощный Тыковка с конюхом в седле. Полиция освободила узкий проход до площадки для награждения, и Смит, взяв Сухарика за поводья, провел своего великого и такого маленького жеребца мимо строя охраны. Смит глядел прямо вперед, подняв подбородок, на лице его читались гордость и торжественность. Он подвел Сухарика к Говарду, который, сияя, похлопал коня по носу.

На площадке победителей полицейский кордон ослаб, и репортеры с болельщиками вновь ринулись вперед, загнав Сухарика и его команду в угол. Смит снял с шеи коня покрывало из желтых хризантем. Сухарик, которого не тревожило все это буйство рядом с ним, начал откусывать и жевать по цветку. Говард вытянул одну хризантему, а люди выпрашивали цветы на память. Вытащив один цветок для себя, Смит, в редком приступе щедрости, швырнул все покрывало в толпу. Раздался радостный визг, и хризантемы исчезли.

Кертсингер объехал празднующих и остановился перед трибуной, обмякнув в седле. Боевой Адмирал только что провел лучшее соревнование в своей жизни, показал свою лучшую скорость на этой дистанции, но этого оказалось недостаточно. Тренер Адмирала прорвался через толпу к коню. Осмотрев его ноги, он убедился, что с ними все в порядке, и пошел прочь. Репортер попросил его сделать заявление:

– Нет, нет! Нечего говорить!

Оцепеневший, он исчез среди людей.

Мужественно улыбаясь, Кертсингер спешился. Он расстегнул подпругу и стащил с Боевого Адмирала седло, а затем остановился и какое-то время глядел на своего коня. Подойдя вперед, он прошептал что-то тому на ухо и ушел. Конюх накинул черно-желтую попону на Боевого Адмирала, полицейские освободили им путь, и конь, повесив голову, пошел на конюшню под одинокие аплодисменты кучки поклонников. Он будет скакать еще в двух незначительных турнирах, выиграет оба, а затем станет одним из лучших для своей породы племенных жеребцов.

Вулф соскочил с седла и стоял, держа руку на бедре, уверенно улыбаясь, пока Вандербильт вручал Говарду серебряный кубок победителя. Кто-то подтащил Смита к микрофону, и тот пробормотал что-то о том, что вся заслуга принадлежит коню и жокею. На табло зажглись окончательные результаты, и Говард рассмеялся, а толпа зааплодировала.

Пятнадцать минут ушло, чтобы освободить достаточно широкий проход и вывести Сухарика с площадки для награждения. Когда Говард унесся с журналистами, Вулф и Смит стали пробираться в жокейскую в сопровождении поздравляющих. Они остановились в дверях. Кертсингер уже был внутри. «Мне очень жаль побеждать Кертсингера, – сказал Вулф, – он умнейший из жокеев, с кем мне приходилось соревноваться». Репортеры вились вокруг него с вопросами о Сухарике. «Он лучший конь на свете, сегодня он это доказал».

Смит позволил себе слегка улыбнуться. Вулф повернулся к нему:

– Если бы только Рыжий видел Сухарика сегодня.

– Да, – ответил Смит, его улыбка пропала. – Но думаю, Рыжий скакал сегодня с тобой, Джордж.

Вулф вошел в жокейскую. Сидя на скамье, Кертсингер стаскивал сапоги и тихо плакал. Кто-то аккуратно спросил его, что случилось.

– Что тут скажешь? У нас просто не вышло. Адмирал догнал его и заглянул в глаза, но тот конь отказался сдаваться. Мы выложились на полную, но этого просто не хватило.

Смит пошел на конюшню проведать своего коня. Он провел с ним несколько тихих мгновений, обняв за шею, положив его голову себе на грудь. Переодевшись, Вулф присоединился к ним. Он стоял у входа и смотрел, как Сухарик устраивается отдыхать. Конь чувствовал себя хорошо – играясь, трусил рысцой по деннику. Вулф подумал, что он будто еще не скакал в матче.

Говарды собрали репортеров целыми машинами и привезли в свой отельный номер. Ровно через два месяца Сухарику исполнится шесть лет – довольно солидный возраст для скакуна, когда большинство коней уже были племенными жеребцами. Журналисты желали знать, готов ли Говард отправить Сухарика на пенсию. Тот покачал головой. Победа над Боевым Адмиралом всегда стояла на втором плане. Самой большой мечтой Чарльза и Марселы была победа Сухарика на «Санта-Анита гандикап». Так что конь продолжит тренироваться.

Когда Говард их все же отпустил, журналисты разошлись по домам и заполнили свои бюллетени для голосования. Сухарик стал наконец «Лошадью года».

На следующее утро Смит пришел на конюшню в четыре утра. При виде его дремлющие в проходах журналисты подскочили. Кажется, впервые в жизни с губ Смита не сходила улыбка.

– Этот Боевой Адмирал лучше, чем я думал, – пошутил он, заходя. – Был уверен, что мы обгоним его на десять корпусов, а получилось только на четыре. Забавно, что никто мне не верил, когда я говорил: наш конь умеет скакать.

Подойдя к деннику Сухарика, он замолчал, идя на цыпочках. Аккуратно приоткрыв ворота, он заглянул внутрь. Сухарик лежал темным пятном, наполовину закопавшись в солому, и ничего не слышал. Смит отошел и тихо закрыл денник.

– Да, он заслужил отдых.

На севере в Массачусетсе Поллард встретил репортеров рифмой:

Дэвид Александер пришел с поздравлениями.

– Ну, что думаешь? – спросил журналист.

– Он сделал ровно то, что я и думал.

– Что?

– Превратил Боевого Адмирала в Тылового Адмирала.

Поллард получил конверт от Вулфа. Внутри были полторы тысячи долларов, половина от гонорара.