Сразу, как Сухарик повредил переднюю ногу на «Санта-Аните», им занимаются Говард (крайний справа) и его конюхи. 14 февраля 1939 года

(архив Бетманна / «Корбис»)

В середине ноября, после пяти месяцев на больничной койке, Поллард вышел из больницы Уинтропа, стуча костылями и широко ставя ноги. В мир он возвращался иным человеком: тело все еще было разбито, лицо осунулось и постарело, карьера погибла, и у него не было жилья. А поскольку у него также отсутствовала страховка, в кармане не было ни цента.

Говарды пригласили Полларда пожить у них на Риджвуде, и он согласился. Доктор отвез его в аэропорт. С ними была и Агнес. Поллард обещал ей, что, как только устроится, он пришлет за ней и они поженятся. Агнес смотрела, как он ковыляет по трапу, и не знала, увидит ли его еще раз живым.

Прилетев в Калифорнию, Поллард отправился на «Танфоран» встретиться с приятелями. Его внешний вид потряс всех. Расс Макгерр, старый тренер, с которым у Полларда когда-то был контракт, увидел молодого человека, которого однажды купил «жуком» за несколько седел, уздечек и мешков овса, и разрыдался, когда они обнялись.

Поллард поселился на Риджвуде. Он был твердо намерен восстановиться и вернуться к верховой езде, а потому отбросил костыли и попробовал ходить. Это была ошибка. На одном из холмов ранчо он неаккуратно наступил в яму, скрытую в траве. Нога опустилась под углом и сломалась.

Говарды повезли Полларда в больницу, которую Чарльз построил в память о погибшем сыне, и вызвали «Дока» Бэбкока, того самого поселкового врача, что тщетно пытался спасти Фрэнки. Осмотрев ногу Полларда, Бэбкок обнаружил, что массачусетские врачи не смогли правильно собрать и вылечить кости. Придется ломать заново, но он считал, что на этот раз кости срастутся. Поллард понимал, какие мучения ему предстоят, но не колебался и согласился на процедуру.

Вскоре Вулф приехал из Мэриленда в Калифорнию, где посетил «Танфоран» под всеобщие овации. Кто-то сообщил ему, что Полларда снова положили в больницу, и Вулф ужасно расстроился. Снова сев в машину, он отправился на север, в Уиллитс, где провел несколько дней, навещая Полларда.

В Мэриленд пришел ноябрь и принес с собой гололед. Дорожка на «Пимлико» превратилась в каток, и Смит ограничил выходы Сухарика лишь прогулками у конюшни. Лед не таял, и конь начал набирать вес.

1 декабря Смит вышел из конюшни и склонился над грунтовой дорожкой – ее покрывал лед. Тренер постоял так некоторое время, тихо напевая: «Слышу твой зов, Каролина»[133]. У него за спиной Сухарик сновал по деннику, растолстевший и нетерпеливый – его не седлали уже десять дней. Нужно было уезжать. Смит вернулся внутрь и посоветовался с Говардом. Следующим вечером тренер погрузил всю конюшню Говарда в вагоны для путешествия на юг, в город Колумбия штата Южная Каролина. Там можно будет тренироваться в тепле и на безопасных дорожках.

Южную Каролину выбрали не просто так. Сухарика заявили на «Санта-Анита гандикап» в марте, однако Говард также подал заявку на турнир кубка «Уайденер Челлендж» на флоридском ипподроме «Хайалиа». Состязания должны были состояться в один день. Крайне маловероятно, чтобы Говард думал пропустить стотысячник ради турнира Уайденера, однако он считал, что такое притворство поможет с деликатной проблемой весов. На «Санта-Аните», несомненно, из-за Сухарика, отменили ограничения максимального веса для гандикапов. Цифры должны были огласить зимой, и, учитывая результаты матча, секретарь ипподрома определенно захочет назначить Сухарику наибольший вес его карьеры. А потому Говард поместил коня между двух ипподромов и принялся играть одним против другого, надеясь вынудить управляющих «Санта-Аниты» отказаться от идеи сверхтяжелого веса для Сухарика. Где бы Говард ни находился, он извлекал пользу из вездесущей прессы: на футбольном матче между нью-йоркскими «Джайентс» и висконсинскими «Грин-Бей Пэкерс», сидя в зоне слышимости репортеров, он вслух раздумывал, какой турнир ему предпочесть.

Даже в пасторальной Колумбии Сухарика преследовала атмосфера карнавала. Хотя конь и не должен был соревноваться в этом штате, машины, набитые фанатично преданными поклонниками, проезжали сотни миль и заполняли город, чтобы те могли посмотреть, как он скачет галопом на утренних тренировках. Каждый раз, когда он не спеша скакал по периметру маленького тренировочного ипподрома, его группа поддержки издавала радостные крики. По всему городу сновали операторы компании «Юниверсал ньюсрил», снимавшие короткометражку о его жизни. Каждый раз, когда морда Сухарика показывалась на ипподроме, его тут же наводняли толпы.

В конце декабря Сухарик на тренировке оступился и лягнул себя в левую переднюю ногу, слегка повредив подвешивающую связку. Нога немного опухла, и Смит приостановил тренировки. И снова Сухарик стал набирать вес.

Репортеры приходили и уходили. Сухарик, забинтованный до локтей[134], лазил к ним в карманы из-за ворот денника. Раз за разом Смита спрашивали, почему ноги коня перевязаны, и каждый раз он объяснял, что бинты лишь для профилактики. В канун Рождества очередной местный журналист из локальной газетенки рассмотрел повязки и в тысячный раз спросил Смита, зачем они нужны. Тот ответил с каменным лицом: «У него все четыре ноги сломаны».

Пораженный репортер бросился в редакцию и опубликовал срочную новость: Сухарик сломал все четыре ноги и больше никогда не сможет скакать. Идиотский сюжет так и сгинул бы в Колумбии, если бы редакция, сочтя, что это сенсация, не передала новость на всю страну. На следующий день о шокирующем происшествии написали газеты во всех штатах.

Тем временем Говард только что приехал с востока домой в калифорнийский Берлингейм. Сухарик сделал из него суперзвезду: куда бы он ни пошел, ему не давали прохода. Когда он посетил скачки на «Танфоране» с Бингом Кросби, артист обнаружил, что его покинули, и все поклонники и охотники за автографами обступили Говарда. Хозяин Сухарика обосновался в городе, ожидая объявления весов на стотысячнике, и убивал время, отправляя журналистам по почте увеличенные фотографии с матча и давая объявления о триумфе своего коня.

В день, когда Смит сделал заявление о ногах Сухарика, Говард прочитал эту новость в вечерней газете, не придал ей значения и лег спать. Он уже хорошо знал газетные выдумки и понимал, что, случись что-то с Сухариком, Смит позвонил бы ему в первые же минуты. Но выспаться Говарду не удалось. Репортеры и взволнованные поклонники названивали ему домой всю ночь.

Наутро, когда Смит вышел из конюшни, его окружила толпа взбудораженных журналистов. Смит вновь и вновь отрицал, что с Сухариком что-то не так: «Какой-то деревенщина из газеты увидел Сухарика с обычными повязками после тренировки и сделал неправильный вывод». Прошло две недели, прежде чем до всех дошла правда.

Надавить на «Санта-Аниту» у Говарда не получилось. Секретарь ипподрома назначил Сухарику сто тридцать четыре фунта. Говард занервничал. На следующий день после Рождества он переговорил со Смитом по телефону. Тренер изложил свою точку зрения: он хотел привезти Сухарика домой, не дожидаясь объявления весов на «Хайалиа». Хотя получившая удар нога пострадала не сильно (конь даже не хромал), Смита всегда тревожила та связка левой передней ноги, и он хотел находиться дома, если начнется ухудшение. Тем более они никогда и не думали всерьез ехать во Флориду. Говард телеграфировал: ПРИЕЗЖАЙТЕ.

Сухарик будет участвовать в стотысячнике. «Сто тридцать четыре фунта – это серьезный вес, – сказал Говард, – но и Сухарик – серьезный конь».

Следующим вечером, когда стемнело, жители Колумбии пришли проводить Сухарика в его, как оказалось, последнее трансконтинентальное путешествие в его карьере, за которую он проехал пятьдесят тысяч миль по железной дороге. Прозвенел гудок, поклонники закричали слова прощания, и поезд тронулся. Пять дней он ехал на запад, на каждой станции рассекая океаны почитателей и журналистов.

Где-то на железной дороге в сердце страны Сухарик попрощался с 1938 годом. В тот год никто другой не знал столь большой и всеобъемлющей славы. В конце года, когда подсчитывали протяженность в дюймах газетных колонок, посвященных знаменитым фигурам, объявили, что в 1938-м маленькую лошадку освещали в прессе больше, чем Рузвельта (второе место), Гитлера (третье), Муссолини (четвертое) или еще кого-либо. Его матч с Боевым Адмиралом был, без сомнения, крупнейшим новостным событием года и одним из величайших спортивных событий века. «Просто невероятно, какую любовь пробуждал этот бессловесный гнедой жеребец», – писал журналист Эд Салливан.

Когда Сухарик подъезжал к «Санта-Аните», на платформе уже суетились поклонники. Двери вагона открыли, и оттуда выскочили Матч, Сильвер и Покателл, а за ними появились Тыковка и Сухарик. К ним приблизилась толпа из операторов кинохроники и журналистов газет, с ними же выстроились берейторы и жокеи. Смит выглянул из вагона, где ехал Сухарик, и оглядел толпу с презрением: «Опять то же самое».

К нему бросился Говард.

– Том! – практически заорал он. – Сухарик прекрасно выглядит. И с Новым годом!

Хозяин подбежал поздороваться с конем.

– Кто-нибудь, наденьте Чарли удила, чтоб охладился, – пошутил тренер, – он рад больше коня.

Смит и Говард сошли с поезда вместе, излучая гордость. Сухарик, в прекрасном расположении духа, чуть вставал на дыбы.

У них были причины радоваться. Сухарик был здоров и счастлив, совершенно не хромал и показывал прекрасные результаты скорости. Единственной проблемой оставался его вес. Со времени матча он большую часть времени бездельничал в деннике и постепенно располнел. Наутро Смит снял с него попону и подвел к весам – Сухарик набрал тридцать фунтов. Так что тренер застегнул на нем ярко-желтый костюм для потения и вывел на дорожку «Санта-Аниты». Поскольку матч с Боевым Адмиралом остался позади и вес на «Санта-Анита гандикап» был известен, он больше не пытался тренироваться втайне. Чрезмерная опека Смита уступила место уверенности и великодушию: «Больше не будет никакой секретности. Думаем, Сухарик – народный конь, так что мы будем тренировать его открыто». Людям эта идея очень понравилась. Всякий раз, когда конь выходил на дорожку, кто-то выкрикивал: «Сухарик идет!» – и вся жизнь на ипподроме замирала. Каждую его тренировку посещали десять тысяч и более зрителей.

Их ждало настоящее зрелище. Смит еще не видел Сухарика в такой прекрасной форме. На тренировках он показывал лучшее время за сезон и кренился на поворотах с такой головокружительной скоростью, что Смит опасался, как бы он не потерял равновесие и не завалился на бок. Отведя его на конюшню, он снял с него все подковы. Говард собрал их и отдал отлить в серебряные пепельницы, чтобы раздать репортерам, а Смит в это время попросил коваля смастерить новые подковы, обеспечивающие сцепление. «Он стал так быстро поворачивать, что как бы он не вылез из шкуры вон, – сказал тренер. – И так ему уже приходится скакать чуть набок, чтобы не взлететь в воздух».

Пока Сухарик влетал в повороты «Санта-Аниты», обдувая ветром зрителей и распугивая всех в округе, Каяк расцветал. Смит с самого начала знал, что большой вороной аргентинец будет «стотысячным» конем. Как это было с Сухариком в 1936 году, Смит заявил его на гандикап, но старался не показывать секретарю турнира слишком много: Каяк соревновался лишь восемь раз, только в неприметных второстепенных турнирах, шесть из которых он выиграл. Каяк становился все лучше: к приезду в Южную Каролину они с Сухариком уже яростно сражались на утренних тренировках. Сухарик всегда был быстрее, но ни одна лошадь, даже Воительница, не была для Сухарика более достойным партнером.

План Смита сохранить скорость Каяка в тайне сработал: коню для гандикапа определили лишь сто десять фунтов. Когда вес был объявлен, Смиту уже не было причины его прятать. Каяк ворвался на «Санта-Аниту» во всем великолепии, показав высочайший уровень, выиграл предварительные скачки перед основным турниром и едва не побил рекорд ипподрома. Он скакал, подняв уши и распушив хвост. Накануне «Санта-Анита гандикап» 1939 года Том Смит был вооружен до зубов.

Пора было и Сухарику скакать на предварительных скачках, но что-то все время мешало. Его сняли с турнира, так как участников набралось слишком много и позиция на старте была так далеко, что ему пришлось бы начинать чуть ли не с парковки. Его сняли во второй раз, когда из-за дождя размяк грунт. За январем пришел февраль, гандикап был в марте, и время подходило к концу.

На второй неделе февраля его заявили на «Лос-Анджелес гандикап» на дистанцию в одну милю. Им повезло: в день турнира светило солнце, а соперников было немного. Смит провел тот день, сидя под навесом на конюшне. Он привык к легкому трепету страха в дни скачек, но сегодня ему было тяжелее обычного. Он испытывал приливы тревоги. Может, он дает слишком большую нагрузку стареющему коню? Эта мысль не выходила у него из головы весь день. К моменту, когда Смит услышал ритмичную, нарастающую мелодию голоса Джо Эрнандеса, объявлявшего предварительные забеги, он уже начал сомневаться, не забрать ли коня снова.

На ипподроме секретарь скачек озабоченно оглядывал толпу. На трибуне хаотично передвигались двадцать тысяч человек. Еще одна отмена станет катастрофой. Поднявшись к ложам, секретарь разыскал Говарда и сказал, что не стоит разочаровывать поклонников в третий раз. Через несколько минут Говард пришел на конюшню тридцать восемь. Они со Смитом обсудили, стоит ли отправлять Сухарика скакать, и Говард подчеркнул, что не желает испортить еще один день руководству ипподрома и болельщикам. Смит не мог назвать веской причины сняться с соревнования. Он подавил тревогу и решил участвовать.

Когда тренер вывел коня, Вулф ждал их в паддоке, и Смит подсадил жокея в седло. Ледяной склонился в седле к Говарду:

– Мы сегодня установим рекорд ипподрома для вас, мистер Говард.

Он быстро стартовал, стремясь вывести Сухарика в лидеры. С внешней стороны с ними поравнялся Сегодня, старый соперник по 38-му году. Кони стремительно скакали по бэкстретчу ноздря в ноздрю. Дуэль продолжалась: одна восьмая мили, четверть, половина. Скакуны отсчитывали промежутки один за другим. Вулф собирался сдержать слово – рекорд ипподрома будет взят.

Бесчисленное количество раз на длинном бэкстретче «Санта-Аниты» ноги Сухарика отрывались от земли, вытягивались в длинном скачке, ударялись о грунт, а затем сгибались у него под животом. С каждым скачком сила около двух тысяч фунтов обрушивалась на кости и мягкие ткани обеих передних ног. Сегодня и Сухарик, все еще скача с рекордной скоростью, вместе наклонились для дальнего поворота. Сухарик сменил ведущую ногу, так что левая передняя несла наибольшую нагрузку. При каждом скачке он разворачивался на этой ноге, огибая поворот на скорости, близкой к сорока милям в час. Вулф не подозревал, что под ним сейчас что-то пойдет не так.

На середине поворота Сегодня начал уходить вперед. Сухарик отчаянно боролся, но отставал. Сегодня оторвался на целый корпус, а затем сдвинулся к бортику. Вулф направил Сухарика вовне, чтобы обойти Сегодня, и подхлестнул его. Сухарик устремился вперед, тяжело приземлившись на левую переднюю.

Вулф услышал резкий треск.

Сухарик перешел на неловкий, подпрыгивающий шаг и опустил голову. Перенеся вес назад, Вулф потянул поводья и задрал голову коня наверх, пока конь выставил ноги вперед и вернул равновесие. Сухарик собрался и продолжил скачку. Вулф замер на несколько скачков, проверяя, нет ли хромоты, но ничего не заметил. Возможно, будь в седле Поллард, он бы ощутил легкий сбой ритма, как если бы игральная карта билась о спицы крутящегося велосипедного колеса. Но движения Сухарика было сложно прочитать – жокей не ощутил ничего странного. Он просто решил, что конь споткнулся о что-то твердое на дорожке.

Вулф оставил сомнения. Он нагонит Сегодня на финишной прямой. Выйдя на нее, он нацелился обойти Сегодня с края и совершил самую большую ошибку в своей карьере: он потянулся назад и ударил Сухарика хлыстом по бедру.

Сухарик ускорился, и вдруг что-то под ним отказало. Теперь Вулф чувствовал неровность скачков – боль. Он встал в стременах и принялся замедлять коня. Сухарик пересек финиш вторым, отстав чуть больше, чем на два корпуса. Сегодня установил рекорд.

Сухарик несся по дорожке. Вулф хотел спешиться, чтобы облегчить коню ношу, но он скакал слишком быстро. Если Вулф спрыгнет сейчас, Сухарик, подчиняясь лошадиному инстинкту убегать от боли, вероятно, поскачет по всему ипподрому, усугубив травму. Жокей должен был проконтролировать снижение скорости. Он потянул на себя поводья. К моменту, когда они достигли поворота, он достаточно замедлил Сухарика, чтобы спрыгнуть. Вулф сбросил стремена, перенес вес на руки, перекинул правую ногу через круп Сухарика и оттолкнулся. Коснувшись земли, он побежал и схватил стремена, затормозив коня.

Он взглянул на его ногу. Крови не было, и конечность выглядела неповрежденной. Вулф провел Сухарика вперед на несколько шагов: он закивал головой, держа левую ногу на весу. Помощник верхом на лошади, чьей задачей было ловить сбежавших коней и помогать травмированным, прискакал и взял Сухарика под уздцы. Медленно и аккуратно он повел Сухарика назад к трибуне. Вулф возвратился один.

Бывшие у ресторана Смит и Говард бежали вниз, Смит несся впереди, врезаясь в людей и расталкивая всех на своем пути. Говард спешил следом. Они выскочили на дорожку и побежали к Сухарику.

Помощник подвел коня к Смиту. Сухарик держал на весу левую ногу, тренер наклонился к ней. Рядом стоял и смотрел на коня Вулф. У него побелели губы. Прибежавший Говард взглянул на Сухарика, затем обернулся к Вулфу. Он почти потерял самообладание:

– Что ты наделал? – закричал он. – Джордж, что ты наделал?!

Вулф как-то объяснил, что думал, будто конь всего лишь споткнулся, что не заподозрил травмы. Он смотрел, как оказывают помощь Сухарику, затем вернулся в жокейскую и сидел там, потерянный. Он позвонил тренеру Уайти Уайтхиллу, прося освободить его от последнего забега.

Подъехала ветеринарная карета скорой помощи. Смит выпрямился и отогнал ее в сторону – он должен был посмотреть, как шагает конь. Говард держал поводья, а конюх набросил ему на спину покрывало. Они повели Сухарика в сторону конюшен, тот кивал головой при каждом шаге. Говард шел рядом, а Смит отстал далеко позади, хмурясь и пригибаясь, чтобы разглядеть походку коня. Он видел, что проблема была с бабкой[135].

Печальная процессия прошла мимо трибуны. Пораженные болельщики глядели ей вслед.

На конюшне Говарда стоял шум и гам. Конюхи метались повсюду, таща лед, сульфат магния и мази. Сухарика подвели и остановили. Конюх стал погружать бинты в ледяную воду с сульфатом магния и обматывать ими левую переднюю ногу коня. За этим с растерянными лицами наблюдали Говарды. Позади них тихо стояли наездники. Затем конюх принялся водить Сухарика кругами вокруг конюшни. Конь проскакал милю почти на уровне мирового рекорда, и, вне зависимости от травмы, его следовало «отшагать». Сухарик продолжал кивать головой. Время от времени конюх останавливал его и заливал ледяную воду за повязку, пока конь пил из ведра, стоявшего на скамье. Говард подошел и осмотрел ногу.

– Он не заслужил такого невезения.

Марсела стояла рядом:

– Гандикап не важен. А он поправится.

– Вспомните, – сказал Смит Говарду, – на «Белмонте» тоже была проблема с ногой.

– Да, но я никогда не видел, чтобы он так запинался. Никогда.

Смиту нечего было ответить. На конюшню опустилось скорбное затишье, нарушаемое только долгими, гортанными стонами коня-компаньона, который тосковал по своему соседу. Весь вечер из конюшни доносились низкие протяжные звуки.

Когда Сухарик остыл, Смит осмотрел ногу. На шерсти не было следов, на коже – никаких порезов. Коня завели в денник. Он уже не хромал. Вместе с ним в денник вошел ветеринар, и стоящие полукругом конюхи наблюдали снаружи за его действиями. Ветеринар осмотрел ногу, затем покрыл ее мазью, обмазал грязью и некрепко обмотал свежими бинтами, вымоченными в ледяной воде. Выйдя к опечаленным конюхам, он не поставил никакого диагноза, сказав, что травме нужно время, чтобы проявиться. Это могло быть как что-то очень серьезное, вроде перелома или оторванной подвешивающей связки, так и что-то незначительное – например, ушиб от удара. Что бы это ни было, ветеринар считал, что Смит ошибается. Дело было не в бабке, а в запястье.

Говард и Смит провели всю ночь на коленях в деннике Сухарика, по очереди поливая ногу ледяной водой. В какой-то момент Сухарик опустился рядом с ними. Он заснул с вытянутыми вперед ногами, и, пока он спал, они продолжали работать.

Когда утром Сухарик открыл глаза, Говард и Смит все еще были рядом. Конь поднял голову и перенес вес на грудь, готовясь встать. Мужчины затаили дыхание. Сухарик подтянул под себя задние ноги, выпрямил передние и оттолкнулся. Секунду спустя он уже стоял, как обычно, на больной ноге и занырнул в ведро с кормом. Затем он опустил голову, чтобы пожевать сено с пола. Когда он так делал, у него была привычка опираться на левую ногу, а правую согнуть в запястье, чтобы дотянуться ртом до пола. Говард и Смит наблюдали, как он опустил морду: правое запястье согнулось, как всегда, и он оперся на левую, больную ногу. Они выдохнули.

Его вывели наружу и запустили на круговую леваду. Посмотреть, как он будет ходить, собралась целая толпа. Описывая широкие круги, конь ни разу не захромал. Затем Смит дал ему резко развернуться влево – прием, который он использовал, чтобы проверять подвешивающие связки. Конь покачнулся. Смит был прав – проблема была в бабке, а не в запястье. Ветеринар сделал рентгенографию, но, чтобы проявить снимки, нужно время. Им оставалось только ждать. Говарды убивали часы, читая бесконечные письма соболезнования от поклонников, некоторые из которых присылали еще и склянки с лекарствами для коня. Пришли снимки: перелома не было. Травмирована была подвешивающая связка. Возможно, она порвалась, возможно – это лишь растяжение. Как сказал ветеринар, если произошел разрыв, карьера коня окончена. Время покажет.

Шли дни, и Сухарику становилось значительно лучше. Смит гулял с ним каждый день, изучая походку. Конь нисколько не хромал, даже когда тренер резко его разворачивал. Спустя три дня от травмы не осталось и следа. Еще через несколько дней Смит отправился с ним на долгую, медленную прогулку без всадника по овалу ипподрома, ведя его из седла Тыковки. Увидеть это пришли несколько сотен человек. Говард стоял у бортика и наблюдал в бинокль. И снова конь казался совершенно здоровым и легко пришел в себя после нагрузки. Смит начал потихоньку возвращать его к тренировкам, отправляя в неспешные галопы. Казалось, повреждение было поверхностным, несерьезным. Сухарик, объявили они, будет скакать в стотысячнике.

Тем временем конюшня получила небольшую компенсацию. Каяк выиграл «Сан-Карлос гандикап», обогнав Уточни на самом финише и побив рекорд ипподрома. Также со Всемирной выставки Сан-Франциско пришло любопытное послание. В рекламном отделе выставки хотели, чтобы Сухарик стал экспонатом. Рекламщики обещали выстроить специальный паддок и леваду для прогулок, а также выплатить Говарду крупную долю от пятидесятицентовых билетов, которые они будут продавать за право посмотреть на коня. Говард отказался, указав самую неправдоподобную причину: «Мы не хотим превращать Сухарика в товар».

23 февраля Смит взял Сухарика на дорожку, чтобы продолжить его подготовку. Конь набрал скорость, скача уверенно и ровно. Но вдруг началось шатание. Всадник поспешно встал и натянул поводья. Сухарик вновь закачал головой. Смиту и Говарду не пришлось много говорить друг другу – оба все поняли.

Сухарик порвал подвешивающую связку. Говард, сгорбившись от разочарования, встал у ограды и сообщил репортерам, что это конец.

Смит взял себя в руки и продолжил работать. Он переместил электрические ворота под сигнализацией с денника Сухарика к Каяку. Говард пригласил на конюшню человека, чтобы сделать гипсовые слепки копыт Сухарика для производства сувенирных пепельниц. Конь спокойно простоял полтора часа, пока мужчина возился у его ног. Говард наблюдал рядом. Ни он, ни Марсела не могли собрать в себе достаточно энтузиазма для стотысячника.

Неделю спустя это Каяка, а не Сухарика Смит сопроводил на ипподром для «Санта-Анита гандикап». Репортеры спросили, что же он будет делать без Сухарика. «Смотрите и учитесь», – ответил он. На пути назад он ненадолго остановился у денника коня. Где-то там ждали переполнявшие трибуну зрители. Несколько миллионов человек слушали радиотрансляцию. В Буэнос-Айресе все замерло – Каяк был аргентинцем. Среди толпы на «Санта-Аните» Чарльз и Марсела Говард вымученно улыбались.

Несколько минут спустя Каяк пролетел по финишной прямой пушечным ядром и выиграл «Санта-Анита гандикап» 1939 года. Супруги разрыдались. Кто-то попросил у Чарльза прокомментировать турнир: «О Боже, это было чудесно…» – слова застряли в горле. Он отвернулся и спрятал лицо среди ближайших друзей, которые окружили его кольцом. «Каяк – хороший конь, – прошептал он, – но, эх, совсем не Сухарик…»

После всех церемоний Говарды поспешили уехать. Тем вечером они посетили званый ужин конного клуба. Как всегда, Говард уговаривал Смита прийти, но тот так и не появился. Управляющие «Санта-Анитой» вручили Говарду традиционный золотой трофей, а затем кубок в честь Сухарика.

– Я чрезвычайно горжусь им, – сказал Говард про Каяка, – но не могу не признаться: я радовался бы больше, если б победителем стал Сухарик.

Говарды вернулись домой. Марсела чувствовала себя опустошенной.