Поработав над стартом с места с самодельным звонком Смита, Вулф и Сухарик несутся по дорожке ипподрома «Пимлико» на тренировке 26 октября 1938 года

(собрание Библиотеки и музея Моргана / архивные фото)

Лето 1938 года сменилось осенью. В бостонской больнице Уинтропа Рыжий Поллард наблюдал в окно, как темнеет небо. Ему не становилось лучше. Хирурги многократно оперировали его раздробленную ногу, вновь ломая и пересобирая ее, но кости не срастались. Хотя с его падения прошло почти четыре месяца, он все еще не мог стоять. Крепкий боксер ростом пять футов семь дюймов превратился практически в скелет. Он весил восемьдесят шесть фунтов[127] и так постарел на лицо, что в свой двадцать девятый день рождения, который он отмечал в ноябре, мог легко сойти за шестидесятилетнего. Поллард был так слаб, что самые простые дела требовали громадных усилий. Перед друзьями он держался молодцом, уверяя их, что снова будет скакать, но ему не верили, да он и сам в это не верил.

В Массачусетсе дохну́ло октябрьской свежестью Новой Англии. Поллард был задумчив. Он вчитывался в строки «старины Уолдо» Эмерсона и размышлял над его философским эссе «Воздаяние». Он думал о потерянной карьере и искал надежду в эмерсоновском видении естественных противоположностей, где все уравновешивается своим антиподом: темнота – светом, холод – теплом, потеря – приобретением.

Он влюблялся в свою сиделку. На царственно обворожительную Агнес Конлон обращали взгляды все молодые мужчины в больнице. Она происходила из состоятельной бостонской семьи антикваров, ценившей общественное положение, и была совсем не ровней жокею с семью классами образования и без определенного места жительства. Да и сердце Агнес не было свободно, она продолжительное время встречалась с местным врачом. В отношении к жизни она была полной противоположностью Полларда, подчиняя себя строгому порядку, в то время как он распылял себя на страсти.

В дни, проведенные в больнице, Поллард очаровывал ее цитатами из старины Уолдо, пока она занималась его ногой. Очевидно, он доверил ей свой самый страшный секрет – слепоту на один глаз. Он доверял ей абсолютно.

Однажды осенью Рыжий сделал ей предложение. Семья Агнес пришла в ужас: как рассказывала дочь Полларда Нора Кристиансон, «это было все равно что взять и выскочить замуж за циркача». К тому же он был так слаб и истощен, что Агнес была уверена в его скорой смерти. Но что-то в нем привлекало ее. Знавшие Агнес позже скажут, что для нее Рыжий был освобождением от самой себя. Казалось, какая-то часть ее души жаждала быть такой же сумасшедшей, как и он. Агнес решилась на сумасбродство.

В почтовый ящик дома Поллардов в Эдмонтоне упало письмо от Рыжего. Агнес ответила «да». Как сказал Поллард друзьям, старина Уолдо все же оказался прав.

В нескольких сотнях миль от больницы Уинтропа Альфред Вандербильт был увлечен своей собственной страстью. Двадцатишестилетний управляющий ипподромом «Пимлико» в Балтиморе, только вернувшийся с медового месяца с племянницей Марселы, никогда не забывал об идее устроить матч между Боевым Адмиралом и Сухариком. Когда встречи на «Белмонте» и «Саффолк-Даунс» не состоялись, Вандербильт снова принялся обдумывать эту затею. Он ждал все лето, пока кони достигнут пика своей формы, а интерес к матчу снова вырастет.

В сентябре 1938-го казалось, что время настало. Пока Сухарик все лето неистовствовал на западе, Боевой Адмирал собирал трофеи на востоке, одержав четыре триумфа подряд. Затем Ридл совершил нечто ему не свойственное: в середине сентября он объявил на званом ужине, что готов внести задаток в двадцать пять тысяч долларов за матч между его конем и Сухариком. Говард тут же ухватился за предложение. Зная о непостоянстве Ридла, он предпочел не связываться с ним ради переговоров тет-а-тет: если договариваться будут лишь они двое, то будет легко пойти на попятную. Вместо этого Говард усилил давление, привлекши прессу. Раскрыв записную книжку, он принялся обзванивать репортеров, прося их объявить, что он с радостью вложит столько же, сколько Ридл, и встретит Боевого Адмирала, где и когда тому будет угодно: «Мы готовы на любую дату, когда Сэмюэл Ридл предпочтет выставить своего жеребца против Сухарика».

Вандербильт решил, что пора бы уже на «Пимлико», однако у него были слабые карты. Там могли предложить лишь малую долю от стотысячного призового фонда, собранного «Белмонтом». Еще одной проблемой был сам Ридл – он все еще злился на стартера Джима Милтона за использование щипцов годом ранее и был верен своей клятве больше никогда не привозить лошадей на «Пимлико».

Вандербильт считал, что сумеет убедить Ридла оставить бойкот, но как только он собирался с ним связаться, Ридл вообще отозвал свое предложение. Владелец Адмирала заявил, что не позволит никакому состязанию нарушить согласованный график коня, согласно которому ему следовало скакать на «Белмонте» в турнире Золотого кубка Жокейского клуба, а потом завершить сезон двумя скачками в Новой Англии с призовым фондом в семь с половиной тысяч долларов. После этого четырехлетний жеребец выйдет на пенсию.

Говард, уже привезший Сухарика на «Белмонт» в надежде, что матч состоится, был безутешен. Ни он, ни Смит не хотели участвовать в Золотом кубке Жокейского клуба, им никогда не нравилась идея соревноваться с Боевым Адмиралом вместе с другими участниками, а дата турнира 1 октября накладывалась на «Гавр-де-Грейс гандикап» в Мэриленде, назначенный на 28 сентября. Говард надеялся уговорить управляющих «Белмонтом» на еще один матч, но они и слышать ничего не хотели. Если какая-то заинтересованность и была, она еще сильнее уменьшилась, когда Говард, зная, что не сможет снова снять лошадь с турнира на «Белмонте», позволил ему скакать на «Манхэттен гандикап» 20 сентября с весом в сто двадцать восемь фунтов в эпицентре грозовой бури. Сухарик пришел третьим – с головы до ног в грязи, промокшим до костей и несчастным. Говард и Смит отвезли его на юг в Мэриленд. Говарду казалось, что они потеряли последний шанс на матч, и почти все думали так же.

Кроме Вандербильта. Молодой мэрилендец был энергичным дипломатом и верил, что сумеет добиться сделки. 28 сентября акции Сухарика подросли после блестящей победы в «Гавр-де-Грейс гандикап». Воспользовавшись этим, Вандербильт запустил в собственном лице активную кампанию, чтобы достичь согласия между командами Говарда и Ридла. Говард отчаянно желал этот матч и понимал, что последнее слово за Ридлом, а потому соглашался на любые предложения Вандербильта. Так что миллионер принялся обрабатывать хозяина Боевого Адмирала.

Поначалу Вандербильт так намучался, чтобы просто связаться с Ридлом, что чуть не бросил всю затею. Когда же он наконец выследил коневладельца, тот не проявил энтузиазма. Две недели Вандербильт бомбардировал его телеграммами, звонками и просьбами о личной встрече. Он не скупился на лесть, уверяя Ридла, что Боевой Адмирал, без сомнения, выпотрошит Сухарика. Первичное предложение было разумным: «Пимлико Спешл», престижный турнир со ставками, который Боевой Адмирал выиграл в 1937-м, превратится в состязание двух коней. Вандербильт знал, что условия «Пимлико Спешл» будут привлекательны для обоих коневладельцев, ведь оба жеребца выигрывали на этом ипподроме в скачках на дистанцию 1³/₁₆ мили. Он также понимал, что аудитория подобного события переполнит его маленький ипподром, где было лишь шестнадцать тысяч сидячих мест, а потому предложил дату 1 ноября, вторник, надеясь, что из-за рабочих обязательств число зрителей сократится до приемлемого уровня.

Отдельную боль доставлял вопрос денежного приза. Вандербильт понимал, что оба хотят сто тысяч долларов, и попытался переубедить их: «Я сказал им, что ипподром совсем небольшой и не сможет собрать столько денег». Также он доказывал, что соревнование за меньший приз было предпочтительнее, потому что так поклонники увидят, что этот матч – по-настоящему спортивное событие. «Я говорил им, – продолжал вспоминать Вандербильт, – “ваша цель не деньги, ваша цель – самый ожидаемый поединок, какой только может быть на данный момент”». Ридл и Говард согласились с таким доводом и ожидали, вероятно, что-то в районе семидесяти пяти тысяч. Но их ждало потрясение: Вандербильт мог обеспечить максимум пятнадцать тысяч, однако тот поспешил заметить Ридлу, что пятнадцать тысяч – это общая сумма призов двух турниров в Новой Англии, где должен был, согласно своему графику, соревноваться Боевой Адмирал и один из которых ему пришлось бы пропустить ради матча. Чтобы убедить обоих мужчин в искренности намерений оппонента, Вандербильт попросил каждого внести задаток в размере пяти тысяч долларов.

В конце концов Ридл отозвался: «Я буду участвовать, если будут приняты мои условия, в чем я сомневаюсь». «Что это за условия?» – спросил Вандербильт. Ридл был готов согласиться с суммой денежного приза, если оба коня понесут сто двадцать фунтов. Также он хотел отстранения Джима Милтона в пользу Джорджа Кэссиди, стартера на «Белмонте» – домашнем ипподроме Боевого Адмирала. И, наконец, опасаясь, как бы Адмирал не выбился из сил и не нанес себе травму в традиционном стартовом боксе, а также желая воспользоваться умением коня стартовать с места, Ридл настаивал, чтобы матч начался по старинке, без использования боксов.

Первое требование не вызывало трудностей: Говард и сам будет рад относительно низкому и равному весу. Со вторым было сложнее. Вандербильт не желал, чтобы ему выкручивали руки в отношении Мильтона. Сам он и практически все очевидцы были солидарны, что Мильтон ничего плохого не сделал, когда годом ранее пытался поместить Боевого Адмирала в бокс. Однако стартер, узнав о желании Ридла, разрешил вопрос сам: придя к Вандербильту, он отстранил себя от матча. Мильтон понимал, что, если Боевой Адмирал стартует плохо, скажут, что стартер затаил злобу на Ридла. Вандербильт с таким решением согласился, и желание Ридла было исполнено.

Но третье требование казалось невозможным. Поскольку в матчах обычно выигрывали те лошади, которые доминировали с самого начала, наблюдатели считали, что выстреливающий как пуля Боевой Адмирал, даже при старте из бокса, имел значительное преимущество перед Сухариком, который традиционно разгонялся дольше. А при старте с места у Адмирала будет еще большее превосходство, ведь он обладал в этом опытом и умением, в то время как Сухарик будет стартовать не из бокса впервые. Практически все были уверены, что, если случится старт с места, Боевой Адмирал будет лидировать от начала до конца. Однако Ридл принципиально настаивал на своем условии, и Вандербильту ничего не оставалось, как представить его Говарду и надеяться на лучшее.

В Нью-Йорке, где он лично вел переговоры с Ридлом, Вандербильт оформил предложение в формате официального контракта и направил Говарду. Тот пришел в отчаяние из-за старта с места и вызвал Смита, который тщательно все обдумал. Он сказал Говарду потребовать, чтобы старт дали звонком, а не просто обычным флажком, а также чтобы не было помогающих стартера – пусть жокеи управляют конями без посторонней помощи. Говард передал это Вандербильту, тот согласился. Контракт вернулся назад: Говард поставил подпись и приложил пять тысяч долларов задатка.

Оставалось убедить лишь одного человека, и Вандербильт отправился завершать сделку. Он заявился в отельный номер Ридла в Нью-Йорке с контрактом в руке, однако тот уже уехал на вокзал, чтобы сесть на поезд до Филадельфии. Вандербильт прыгнул в такси, поспешил на Пенсильванский вокзал, где перехватил Ридла прямо на платформе. Тот все еще колебался. Вандербильт был настойчив и не давал Ридлу сесть в вагон, пока он не подпишет бумаги. Он сдался, и Вандербильт вернулся в Мэриленд, к ликованию конного сообщества. Матч «Пимлико Спешл» 1 ноября, названный состязанием века, состоится. На этот раз ему ничто не помешает.

Когда 5 октября восторженная публика узнала о сделке, конники были поражены, что Говард согласился на старт с места. Как писал автор «Нью-йоркера» Аудакс Младший[129], один из них «интересуется, не забыл ли Ридл попросить разрешения еще и привезти собственных судей». Однако во время переговоров Вандербильт заметил нечто странное. Говард, который на публике громко жаловался на требование старта с места, в частных беседах выглядел довольным. «Говард обрадовался, – вспоминал Вандербильт, – просто обрадовался».

Причиной тому был Том Смит. В очередной раз у старого ковбоя был припрятан козырь. Все это время он втайне надеялся, чтобы Ридл потребовал старт с места. Некоторые свидетельствуют, будто он проинструктировал Говарда немного поупрямиться, прежде чем согласиться, чтобы никто не заподозрил игры. Все полагали, что в лучшем случае для Смита Сухарик сумеет несильно отстать от Боевого Адмирала в начале скачки. Но Смит был настроен гораздо более амбициозно. Во время переговоров о матче он как-то разговаривал, сидя на ящике для сбруи, со своим приятелем Биллом Баком и высказал удивительную вещь: «Я устрою этим голубчикам такой сюрприз, каких они еще не видали, – я сделаю так, что Сухарик возглавит гонку с самого начала».

Поллард болтал с Дэвидом Александером, лежа на больничной койке, когда прозвонил телефон – это был Вулф, и он желал спросить мнение Полларда о матче. Ледяной, как и почти все остальные, не был согласен со Смитом и думал, что Боевой Адмирал от природы более скоростной конь, чем Сухарик, что победитель «Тройной короны» непременно обгонит его на старте. Как ему скакать в этом матче?

Поллард удивил его. Если Вулф сразу со стартовым звонком «даст по газам», Сухарик, обещал он, обойдет Боевого Адмирала еще на первом повороте. Он посоветовал выйти вперед, но попридержать коня на бэкстретче. А когда жокей Кертсингер пустит Боевого Адмирала во весь опор к финишу, Поллард сказал Вулфу сделать нечто совершенно неожиданное и, вероятно, небывалое: «Дай ему тебя догнать».

План был дерзкий. «Наверное, это своего рода лошадиная психология, – объяснял Поллард Александеру. – Стоит только коню поймать взгляд Сухарика, как тот готов ускакать на край света. Иногда он ленится, когда лидирует, думает, что победа у него в кармане. Но чем ему труднее, тем азартнее он становится». Поллард был уверен: если Вулф позволит Боевому Адмиралу бросить Сухарику вызов, тот будет скакать быстрее и прилагать больше усилий, чем если бы жокей просто пытался удержать его впереди. «Сухарик азартный конь, я это знаю». Последующие рекомендации были простыми: как только Боевой Адмирал поймает Сухарика, «скачи что есть мочи».

Все строилось на двух предположениях, с которыми почти никто вне команды Сухарика ни за что не согласился бы: что Сухарик был способен обогнать Боевого Адмирала на старте и что у него хватит пыла дать отпор и победить, когда жокей отдаст лидерство. С первым Вулф быстро согласился. Со вторым все было сложнее. Поллард сознавал, что просит друга пойти против всех принципов верховой езды.

«Большинство жокеев решили бы, что я спятил, – сказал Поллард Александеру, когда повесил трубку. – Когда конь скачет так хорошо в таком матче, кажется разумным приложить все силы, чтобы остаться впереди. Таков инстинкт. То, что я сказал Вулфу сделать, очень сложно». Если Поллард ошибался насчет Сухарика, тогда его стратегия просто отдаст победу Боевому Адмиралу. Но Вулф знал, что его друг понимает коня лучше его, и согласился относиться к этому матчу, как это делал Поллард, – как к тесту на характер, а коня упорнее Сухарика он никогда не видел. «Сухарик как стальная глыба – крепкий, могучий, – сказал Вулф однажды. – Адмирал быстрый, очень быстрый… когда ему никто не противостоит. Но в нем нет азарта. А Сухарик скорей умрет, чем сдастся».

Вулф согласился сделать так, как велел ему Поллард. Вместе со Смитом они привезли Сухарика на «Пимлико» и приступили к работе.

На следующий день после того, как определилась дата матча, Смит подошел к стойке стартера на «Пимлико». Поднявшись наверх, он прозвонил в звонок несколько раз, изучая звук. Звук был дребезжащий, похожий на будильник. Спрыгнув вниз, Смит пошел на конюшню, где нашел несколько деревяшек секвойи, телефон и будильник. Разобрав устройства, он смастерил стартовый звонок из будильника и телефонных батарей, поместил его в сколоченный из досок короб и вывел наружу провод для кнопки запуска. Закончив работу, он оседлал Сухарика и Тыковку, подсадил Вулфа на первого, сам сел на второго, и отправился на дорожку, держа короб.

По утрам чаще всего Боевой Адмирал тренировался раньше Сухарика. Неизменно сотни людей рассредотачивались вдоль дорожки, чтобы посмотреть на победителя «Тройной короны», приехавшего на «Пимлико», разгромив соперников на турнире Золотого кубка Жокейского клуба. Тренер Конуэй стоял у дорожки и издалека наблюдал, как конь совершал круг по ипподрому, готовясь к внушительной дистанции в 1³/₁₆ мили. Как и всегда, Боевой Адмирал был неспокоен, тревожен и великолепен.

Когда Боевого Адмирала увели на конюшню, где когда-то обитал Вояка, Конуэй отошел в сторону посмотреть, как на дорожку скачут трусцой Смит на Тыковке и Вулф на Сухарике. Смит подвел коней к точке старта в самом начале финишной прямой. Наблюдатели, рассредоточенные по полю, чтобы увидеть работу Боевого Адмирала на дистанции, теперь перешли вслед за Сухариком и столпились плотной толпой у бортика.

Увидев самодельный звонок Смита, зрители зашептались. Озадаченные, они наблюдали, как Смит поставил коня на позицию, зашел за него и нажал на кнопку, мгновенно пустив Сухарика в галоп. Вулф действовал ловко: он начинал карьеру на индейских землях, скача на лошадях в матчах без стартовых боксов, а потому знал, как пустить лошадь стремглав. Большую часть времени Вулф позволял коню проскакать лишь короткий спринт, а затем останавливал его и возвращался на исходную точку. День за днем Вулф и Смит повторяли урок, иногда ставя в партнеры Сухарику Ченсвью. Самодельный звонок сработал отлично, и конь начал вылетать со старта, как ядро из пушки.

Закончив отработку старта с места, Смит отводил коня назад. Как и всегда, по вечерам добрая часть Восточного побережья собиралась на конюшне посмотреть на Сухарика. Смит убеждал прессу: «Взгляды коню не навредят». В душе же тренер, вероятно, верил, что зеваки все же могут сглазить Сухарика, а потому все таращили глаза на Грога.

На месяц Америка замерла. Имена Боевой Адмирал и Сухарик не сходили с уст, истории о жеребцах печатали во всех газетах, а горячее соперничество между их поклонниками расширилось и разрослось до фанатичного противостояния Востока и Запада. Когда журналист Нельсон Данстэн сменил лагерь и стал поддерживать Боевого Адмирала, один из читателей пришел в такую ярость, что угрожал напасть на него. «Равнодушных не было», – вспоминал Вандербильт. Лихорадка затронула даже президента Рузвельта: поговаривали, что он собирался «предпочесть одного из коней» во время своей «Беседы у камина»[130], но он сохранил свое мнение в тайне. «Вся страна разделилась на два лагеря», – писал Дэйв Бун в «Сан-Франциско кроникл». – «Стороны принимают даже те, кто никогда в жизни не видел конных скачек. Если бы матч перенесли еще на неделю, разразилась бы гражданская война между американцами за Боевого Адмирала и американцами за Сухарика».

Октябрь подходил к концу, и напряжение на ипподроме нарастало. Тренер Конуэй, чьи нервы были уже как оголенные провода, кричал репортерам проваливать прочь от его коня. Вандербильт, тоже бывший на взводе, по утрам выпускал пар, до изнеможения гоняя мяч с мальчишками-берейторами. Вечно нахмуренный Смит стал еще угрюмей. Он отвлекался, тренируя Каяка, который выиграл еще два турнира. Чарли Кертсингер пытался успокоить жену, которая страшно за него переживала, – Чарли только недавно вышел из больницы после падения вместе с лошадью на «Саратоге» в августе, и его жена теперь так боялась за него, что не могла присутствовать на ипподроме, когда он скакал. Самое большее, что она могла выдержать, – это сидеть на парковке ипподрома в их машине. Муж пообещал, что, если она придет на матч, он выиграет его для нее.

Так же нервничали и Говарды. Марсела каждый вечер засыпала с четками на подушке и каждое утро посещала мессу. Они с Чарльзом в ожидании не отходили от конюшен. Однажды вечером, за несколько дней до матча, над ипподромом пронеслась мощная гроза. Чарльз и Марсела стояли вместе, наблюдая, как над полями Мэриленда сверкают молнии. Буря стихла, тучи рассеялись, и над дорожкой выглянуло солнце. Марсела посчитала это добрым знаком и прошептала строки:

– М-да, – пробормотал Чарльз. – Но дорожка все же слишком тяжела для Сухарика.

В офисе управляющих ипподромом собрались, чтобы методом жребия определить стартовую позицию. Обе команды хотели место у бортика, которое, если конь сможет его удержать, обеспечит кратчайший путь. Как полагали эксперты, если бортик достанется Сухарику, у него будет крошечный шанс на победу. Если он достанется Боевому Адмиралу, то состязание, считали они, закончится, даже не начавшись.

Бортик достался Боевому Адмиралу.

Для Полларда эти дни были полны и радости, и печали. Проводивший с ним время Дэвид Александер нашел его в приподнятом расположении духа. Он был влюблен, скоро должен был попробовать встать на ноги, и врачи сказали, что в начале ноября его смогут выписать. Помолвка вернула ему былой оптимизм, и он был уверен, что снова сможет скакать. Но беглый взгляд на его истощенную фигуру, торчащую острыми углами из-под покрывала, свидетельствовал об ином. Поллард вернулся к старым проказам, отправив компанию обмороженных конников разыскивать по всему Бостону несуществующие носки из «бычьей шерсти». Александер не мог добиться от него серьезности. «Джордж наверняка все испортит, как всегда, и попытается проиграть на длину носа, – сказал ему Поллард, – но даже Джордж не настолько плох, чтобы заставить Сухарика проиграть в этом матче».

Но пока он говорил, боль от его положения проступила наружу: «Может быть, я самонадеян, а может – нет, но все же нет никого, кто умел бы скакать на нем так, как я. И я скажу тебе почему. Я просто это умею, а ему хочется скакать для меня. Я это понимаю, как только закидываю на него ногу, днем или ночью. Одно время казалось, что я отсюда выйду, оставшись на костылях навсегда. Но даже если мне придется ходить на костылях, я все равно смог бы скакать на Сухарике. Может быть, я не смог бы сесть ни на одну другую лошадь, но на Сухарике я бы скакал, пока есть кому подсадить меня в седло».

Прежде чем Александер ушел, Рыжий сказал ему свой прогноз: Сухарик победит с отрывом в четыре корпуса.

Команда Боевого Адмирала сохраняла исключительную уверенность. Конуэй потихоньку наращивал выносливость коня. Каждый день он стоял у ограждения и наблюдал за своеобразными тренировками Сухарика, молчаливо следил за его движениями, а потом возвращался к Боевому Адмиралу. На конюшне Ридла всем было известно, что Смит пытается добиться от Сухарика ранней высокой скорости, но вообразить, что конь обгонит Боевого Адмирала, было невозможно. «Не думаю, что Сухарик доставит ему хлопоты, – говорил Кертсингер. – И не важно, постарается ли Вулф или нет, – Адмирал размажет его на любом этапе матча».

На конюшне Говарда предпочитали, чтобы соперники продолжали думать таким образом. Стратегию они держали в тени: Смит лишь пробурчал несколько раз что-то про хорошую скорость Сухарика. Когда Марселу спросили, будет ли Боевой Адмирал доминировать, она ушла от прямого ответа: «Зависит от того, сможет ли он обогнать Сухарика на первых фурлонгах. Возможно, не сможет». Поллард не стал стесняться и наврал репортерам, будто план команды – отдать лидерство Боевому Адмиралу, а затем попытаться вымотать его на финишной прямой. Услышав, как Вулф и Поллард обсуждают стратегию, Дэвид Александер спросил, можно ли ему напечатать, что Сухарик опередит Боевого Адмирала в начале скачки. Оба согласились при условии, что Александер не станет цитировать их напрямую. «Оба прекрасно понимали, – писал позже журналист, – что в команде Адмирала не обратят внимания на фантазии газетного писаки». Поэтому Александер опубликовал прогноз, который вызвал лишь веселый хохот в пресс-ложе.

Смех уязвил Говарда. За день до матча, когда все тренировки были завершены, уже было не страшно поделиться с людьми своими соображениями. Сидя в ресторане на «Пимлико» в окружении репортеров, Говард сделал резкое заявление:

– Боевой Адмирал не обгонит Сухарика на старте, не обыграет его и не победит, – отрубил он.

Воцарилась неловкая тишина. Кто-то вежливо сменил тему.

Позже в тот же день Вулф получил телеграмму от Полларда: ВЕРНЫЙ СПОСОБ СУХАРЮ ПОБЕДИТЬ. ТЫ СКАЧИ НА БОЕВОМ АДМИРАЛЕ.

Тогда же журналисты по всей стране начали получать бюллетени для голосования, чтобы выбрать лучших чистокровных скакунов этого года. Авторы оставили строчку «Лошадь года» пустой. Чтобы заполнить ее, они дождутся вечера вторника.

Тем вечером Балтимор сверкал и шумел от бурных вечеринок накануне матча. Завтрашние зрители распевали гимн «Мэриленд, мой Мэриленд», проходя мимо ипподрома. Внутри «Пимлико» их было еле слышно. На дорожку вышла одинокая фигура с фонариком. Это был Вулф. Дождевая вода еще не до конца испарилась, и он волновался, что Сухарику будет тяжело на влажном грунте. «Сухарю нравится слышать стук своих копыт», – так он это называл. На дорожке жокей сновал туда-сюда, водя фонариком из стороны в сторону в поисках самого сухого и твердого пути.

В начале финишной прямой Вулф остановился, изучая землю. Под ногой он ощутил полосу потверже – след от колеса трактора, который ранее здесь проехал. След не было видно из-за взрыхлившей почву бороны. Пройдя по всей длине дорожки, Вулф обнаружил, что трактор прошел по всему овалу, в нескольких футах от бортика.

Он знал, что будет делать, когда ближайшим вечером прозвенит звонок. «Я сказал себе: “Вулф, встань на эту полосу и следуй по ней”», – поделился он позже. В темноте последнего вечера октября 1938 года Джордж Вулф ходил по дорожке, пока не запомнил след от трактора. Затем он тихо ушел.

– Я знал путь, как пилот самолета знает радиосигнал, – скажет он потом.