В одном из самых безумных и противоречивых состязаний из когда-либо бывших Сухарик (А) и Лигароти несутся по финишной прямой ипподрома «Дель-Мар», в то время как «Спец» Ричардсон (на Лигароти) неоднократно фолит против Джорджа Вулфа (на Сухарике)

(газета «Сан-Диего Юнион трибьюн»)

Лин Говард пребывал в таком настроении, когда самые сумасшедшие идеи звучат вполне разумно. Крепкий привлекательный мужчина с выразительными бровями и неоправданно большой копной волос, Лин обладал большими деньгами и привычкой добиваться, чтобы все шло, как он хочет. Столь многое в его жизни шло так, как он хотел, что ему не приходило в голову быть в каком-то ином настроении, нежели в праздничном, и он большую часть времени проводил, празднуя, как же все хорошо, сидя со старыми друзьями и травя веселые байки. Но в последнее время дела шли совсем не так, как хотелось Лину, и он не привык к этому чувству.

Лин хотел по-настоящему утереть отцу нос в скачках, немного сбить спесь с его Сухарика, и ему казалось, что Лигароти как раз для этого подходит. Он был так уверен, что сделал на коня очень крупные ставки, в том числе заключил пари с отцом, и теперь оказался из-за этого существенно беднее. Последний турнир особенно не давал ему покоя: Лигароти был рядом с Сухариком, пока другая лошадь не врезалась в него и не вывела из игры. Он пронесся по финишной прямой, придя четвертым, а спустя неделю вернулся, чтобы одержать сокрушительную победу над Уичси в скачках со ставками на «Голливуд-Парке», утвердив свое положение второго коня на западе. Бинг Кросби и Лин были уверены, что с послаблением по весу и при отсутствии помех Сухарик был Лигароти по зубам. Чарльз Говард так не считал. Со дня турнира он везде ходил с карманами, полными газетных вырезок про Сухарика. Всякий раз, когда к нему кто-то приближался, он размахивал статьями и восторгался, как новоиспеченный отец. Говард-старший, вероятно, не сдерживал себя и в присутствии Лина. Он чрезвычайно гордился его успехами с Лигароти, но любил подтрунивать над сыном, и делал это мастерски. Однажды он подарил Лину на Рождество книгу, озаглавленную «Что ты знаешь о лошадях». Все страницы были пустыми.

Однажды вечером, вскоре после Золотого кубка Голливуда Лин сидел в ресторане за одним столиком с отцом и Бингом Кросби. Очевидно, разговор шел о Золотом кубке, и Лин смотрел на отца, медленно закипая. Бинг тоже был не особо счастлив – неудачи в роли коневладельца постепенно делали его посмешищем. В уме у Лина жила идея, и момент, чтобы ей поделиться, был вполне подходящим. А как насчет матча между Сухариком и Лигароти?

Чарльз прыснул от смеха.

Кросби обрадовался. Годом ранее он вложил шестьсот тысяч долларов в строительство нового ипподрома «Дель-Мар» близ Сан-Диего – великолепного скакового дворца на берегу моря. «Дель-Мар» был для Бинга раем, где днем проводили отличные скачки, а вечером устраивали ужины, танцы и пение. Однако к своему второму году «Дель-Мар» нуждался в помощи – в среднем за сутки его посещали всего шесть тысяч человек. Матч с участием Сухарика был именно тем, что было нужно ипподрому. Кросби знал, что сумеет уговорить совет директоров раскошелиться на большой денежный приз. Все оставшееся время ужина Кросби и Лин старались убедить Говарда.

Тот начинал видеть достоинства такого матча. Во-первых, крупный приз мог существенно приблизить его к денежному достижению Солнечного кавалера – ему недоставало еще восьмидесяти пяти тысяч. Во-вторых, Смиту, возможно, будет приятно выставить Сухарика против коня, которого тренирует его сын Джимми, так же как Говард будет рад посоревноваться с Лином. Сын же не переставал упрашивать, и отец согласился.

Лин хотел сделать соперничество интересным: он предложил отцу заключить пари. Говард отказался, сказав, что не может забрать еще больше денег у собственного сына.

Кросби поспешил организовать встречу и вернулся с хорошей сделкой. «Дель-Мар» предоставит призовой фонд в двадцать пять тысяч долларов, победитель получает все, что составляло четырнадцать процентов от призового бюджета ипподрома на весь сезон. Сухарик понесет сто тридцать фунтов, Лигароти – сто пятнадцать. Назначенный на 12 августа матч пройдет на дистанции 1¹/₈ мили. На Сухарика сядет Вулф, на Лигароти – «Спец» Ричардсон. Чарльз и Лин подбросили монетку, чтобы определить стартовую позицию. Чарльз выиграл и выбрал место старта ближе к внутреннему бортику.

На «Дель-Маре» репортеры следовали за Смитом повсюду, но не услышали ничего, кроме глубокого вздоха. Когда у них не получилось поймать Сухарика за тренировкой, они взяли пример с «хитроумных парней» и заняли тактические позиции по всему ипподрому. Смиту как-то удалось их избежать. Кто-то задался вопросом, не тренируется ли Сухарик «закамуфлированным под дизельный трактор»? После обеда посетители скачек потянулись мимо денника Сухарика. «Устроили парад», – ворчал Смит. Во время соревнований Сухарику было видно, как лошади скачут по бэкстретчу, и он пытался выкарабкаться из денника, чтобы присоединиться к ним. Смиту все это надоело, и он спрятал коня в другом месте. Прессе найти его не удалось.

За неделю до матча Говарду поступил необычный звонок. Это был представитель ипподрома, сказавший, что господин из Нью-Йорка отправил пять тысяч долларов, чтобы поставить на Лигароти, и предложил Говарду поставить в ответ пятнадцать тысяч. Говард, конечно, изумился такой огромной сумме от совершенного незнакомца, но не в его стиле было отступать перед вызовом. Прошло время, прежде чем он узнал, что его разыграли. Загадочным «господином из Нью-Йорка» оказался Лин, уговоривший представителя «Дель-Мара» совершить звонок.

Тем временем Лин и Кросби вовсю трудились, чтобы организовать скачки по-голливудски. Кросби договорился, чтобы огромную часть ипподромного ресторана огородили веревкой и выставили охрану, которая пропускала бы только поклонников Лигароти, – сектор «Я за Лигароти». Также он отправился в рекламный тур, чтобы собрать тысячи зрителей, позвонил четыремстам приятелям, главным образом из индустрии кино, уговаривая их прийти на ипподром и поддержать его коня. Запевалой он назначил Дэйва Батлера, режиссера фильмов с Ширли Темпл[126], обрядив его в водолазку с вышитыми на ней буквами BL – инициалами «Бинглин». Также он заказал напечатать четыреста вишневых флажков в белый горошек – цвета Лигароти, чтобы болельщики размахивали ими на ипподроме. За производством наблюдал спортивный журналист Джек Макдональд, размышлявший, вдохновит ли Лигароти конечный результат или напугает до смерти?

Кросби наводнил округу рекламой. По всему городку развесили такие афиши:

С самого начала пресса отнеслась к матчу скептически. Спортивные журналисты утверждали, что богатое мероприятие было лишь фарсом, чтобы раздуть заработок Сухарика. Руководители «Дель-Мара», осознавая потенциальный конфликт интересов для Говардов и Смитов, запретили публичные ставки. Однако ни недоверие прессы, ни отсутствие ставок нисколько не остудили энтузиазм болельщиков. В жаркий день состязания специально организованные поезда и автобусы съехались из Сан-Диего и Лос-Анджелеса, наполнив ипподром более чем двадцатью тысячами зрителей, что значительно превышало его официальную вместимость. Лин установил двадцатифутовый щит с кличкой коня на стене позади секции «Я за Лигароти», а толпы друзей-актеров Бинга Кросби, включая Кларка Гейбла и Кэрол Ломбард, Спенсера Трейси и Рэя Милланда, взяли свои вишнево-белые флажки и проследовали внутрь. «Остался ли в Голливуде хоть кто-нибудь?» – спрашивал один из зрителей. Дэйв Батлер управлял хором кричалок за Лигароти, и толпа шумела все больше.

Кросби взобрался на крышу вместе с Оскаром Отисом, который будет комментировать матч в национальном радиоэфире. В жокейской Вулф облачился, чтобы оседлать Сухарика, и Ричардсон натянул форму Лигароти в белый горошек. Накануне матча жокеи договорились: не важно, кто победит, они «сохранят», то есть разделят приз между собой.

Все началось как захватывающее зрелище абсолютной скорости. К радостному визгу толпы Сухарик и Лигароти вырвались из боксов бок о бок. Ни у одной команды не было хитроумной стратегии – каждый жокей хотел сразу оказаться впереди. Это удалось Сухарику, который скакал к первому повороту, опережая на голову. Ему не удавалось оторваться от Лигароти. Они обошли первый поворот и вырвались на бэкстретч вместе. Дюйм за дюймом Лигароти подбирался ближе, затем вышел вперед на длину носа. Спустя несколько скачков Сухарик снова возглавил гонку. Через шесть фурлонгов они были в 0,2 секунды от рекорда ипподрома. Миновала отметка в милю, и на табло высветился промежуточный результат – 1:36,2. Они побили рекорд ипподрома на две секунды.

Казалось, кони не смогут поддерживать такой темп. Толпа прыгала и орала, когда оба пролетели дальний поворот и вышли на прямую до финиша. Ричардсон, используя все карты, вопил Вулфу на ухо, стараясь отвлечь или заставить нарушить правила, что вывело бы его из гонки.

Когда до финиша оставалась одна восьмая мили, Ричардсон почувствовал, как Лигароти начинает слабеть. Конь сполз внутрь, прижав плечом и бедром более маленького Сухарика. Зажатый между Лигароти и бортиком Сухарик никуда не мог деться. Его толкало влево, и в один ужасный момент он чуть не рухнул за ограждение. Однако он выровнялся, мрачно продолжил борьбу и лидировал на голову. Ричардсон не переставал кричать.

Сухарик одолел Лигароти, Ричардсон знал это. В отчаянии он воспользовался старинным приемом с третьесортных скачек. Потянувшись через зазор между жеребцами, он схватил вальтрап Сухарика и резко потянул назад. Вулф не мог поверить: «Что ты делаешь, Спец?» Ричардсон не отпускал.

Теперь Сухарик тащил Лигароти на буксире по финишной прямой. Вулф не мог освободиться. С помощью захвата Ричардсона Лигароти начал подтягиваться вперед. Кони снова поравнялись, скача вместе, однако голова Сухарика все еще была впереди. Вулф и Ричардсон боролись. Когда оставалось семьдесят ярдов, Ричардсон внезапно бросил вальтрап и схватил руку Вулфа, в которой тот держал хлыст. Вулф извивался в седле, пытаясь освободить кисть. Именно в этот момент, позже признался Ричардсон, он перекинул ногу через ногу Вулфа. Если бы Сухарик ушел вперед, его жокей соскользнул бы с седла и упал бы на землю. Спортивный поединок Говардов превратился в драку в подворотне.

До финиша оставались считаные ярды, Вулф был в панике. Сухарик боролся изо всех сил, но, схваченный Ричардсоном, не мог оторваться. Впереди маячила проволока, и Лигароти рвался вперед. В те времена скачки еще не снимали на камеры спереди и сбоку, чтобы фиксировать нарушения правил, и велика была вероятность, что Лигароти не дисквалифицируют, если его нос первым пересечет финишную черту. Вулф не мог отправить Сухарика вперед. Ему требовалось убрать Лигароти назад.

За двадцать ярдов до финиша Вулф высвободил руку и схватил уздечку Лигароти чуть выше удил. Прямо перед проволокой он дернул уздечку назад, задрав голову коня наверх и влево, а Сухарик в ту секунду вытянул голову вперед и проскочил финиш первым. Таща на себе сто тридцать фунтов, Лигароти и Ричардсона, Сухарик проскакал девять фурлонгов за 1:49. Он побил рекорд ипподрома на четыре секунды, что равняется примерно двадцати пяти корпусам.

Из кабины над рестораном Оскар Отис задумчиво глядел на финишную черту. Он видел, как странно дернулась голова Лигароти под проволокой. Вокруг него разворачивалось радостное празднование, почти никто больше ничего странного не заметил. Репортеры были вне себя. Один сказал про матч: «Скачки безумней вы не видели… феноменальное противостояние». Однако стюарды, стоявшие на платформе центрального поля прямо над финишной прямой, видели гораздо больше, чем простые зрители. На табло замигало слово РАССЛЕДОВАНИЕ.

Ричардсон первым прискакал назад, соскочил с коня, забежал по лестнице, перепрыгивая по три ступеньки и запачкал ковры на платформе стюардов. Гневно крича и размахивая руками, Ричардсон обвинил Вулфа в фоле. Вызвали Вулфа. Со своей обычной честностью Ледяной признался во всем, что сделал, но объяснил, почему он так поступил. Судьи отослали жокеев, чтобы посовещаться. Толпа недоуменно гудела.

Вулф и Ричардсон ждали, стоя рядом на дорожке, Вулф упер руки в бока, Ричардсон оперся на бортик. Оба гневно посматривали друг на друга краем глаза, но никто не произнес не слова. Вулф был уверен, что еще немного, и Ричардсон его ударит.

Объявили решение: нарушения не признали, и результат оставили как есть. Удивленные репортеры спросили судей, почему они вообще устроили расследование, но те отказались отвечать. Очевидно, что-то произошло: Вулфу и Ричардсону запретили соглашаться на работу, пока стюарды не проведут совещание.

Жокеи отправились в жокейскую, переругиваясь по пути. Репортеры, снедаемые любопытством, увязались за ними. Им удалось услышать, как Ричардсон обвинил Вулфа, что тот схватился за уздечку, а Вулф ответил, что тот схватил его за хлыст, и добавил: если бы Ричардсон просто перестал орать на секунду и сосредоточился на скачке, он, может быть, сумел бы обогнать его на длину носа.

На площадке победителей Кросби почувствовал приближение скандала. Он стоял рядом с Марселой, нахмуренный и озабоченный, и ждал, пока его жена, которую все называли «миссис Бинг», мужественно вручит трофей Чарльзу. Лин и его отец, смеясь, пожали руки. Когда церемония подошла к концу, Кросби побежал за Вулфом и Ричардсоном и нашел их в жокейской – еще чуть-чуть и они подрались бы на глазах всех репортеров. Стараясь во что бы то ни стало избежать дурной славы, Кросби встал между ними и сказал держать языки за зубами. Марсела разволновалась из-за турнира больше, чем когда-либо, и приняла несколько таблеток аспирина.

На следующее утро стюарды вызвали Вулфа и Ричардсона и обрушили на них наказание: их не просто дисквалифицировали до конца сезона – управляющие рекомендовали комитету по скачкам штата отстранить их от соревнований на всех калифорнийских ипподромах до 1 января 1939-го. Такое наказание было достаточно серьезным, чтобы потребовать объяснений, однако стюарды по-прежнему отказывались говорить, что произошло. Опасаясь воскресить дурную репутацию скачек, они предпочли бы похоронить это происшествие. Также они отказались публиковать официальные фотографии. «Я желал бы, чтобы пресса забыла об этом событии, – заявил председатель судейской комиссии, – по этой причине мне больше нечего сообщить».

Сложно было придумать более подозрительное заявление. Освещавшие матч журналисты и так чуяли неладное и жаждали скандала, а потому предположили, что стюарды скрывают что-то жареное. В те дни было принято прибегать к диким предположениям. Кто-то точно должен был выступить с публичным обвинением. Так и произошло.

Все началось через четыре дня после турнира, когда на первой полосе газеты «Сан-Диего Сан» громадными буквами вышел заголовок – ИНСАЙДЕР О МАТЧЕ СУХАРИКА. Анонимный автор заявлял, будто Вулф признался, что ему сказали не выигрывать с большим отрывом, чтобы «создать впечатление борьбы» и «устроить зрелище». А Ричардсон, продолжал автор, знал, что Сухарика придерживают, и попытался воспользоваться этим, чтобы украсть победу и обналичить полторы тысячи долларов, которые он поставил на Лигароти. Тогда Вулфу пришлось прибегнуть к грязным приемам, чтобы одолеть Ричардсона. В статье предполагали, что в ходе «секретного расследования» судьи могли узнать «лицо, давшее Вулфу такие распоряжения», однако скрывали его от публики.

На первый взгляд может показаться странным, что эта история подняла такой переполох. Гнев вызвало не грубое нарушение правил (что действительно было возмутительным), а предполагаемый сговор. Однако, как бы ни старался автор статьи предположить иное, обвинения, даже будь они правдивы, не влекли за собой ничего серьезного. Если Вулф собирался победить, не было ничего криминального в том, чтобы сократить отрыв. В конце концов, это лишь сделало бы матч более зрелищным и спасло Бинга, Лина и Джимми Смита от унижения видеть, как их конь проиграл в пух и прах. Также не было ничего плохого в желании Ричардсона выиграть. Тем не менее в газете преподнесли эти обвинения как настоящую бомбу, назвав «поразительным открытием». В эпоху, когда годы мошенничества в скаковом спорте еще не стерлись из памяти, этого было достаточно, чтобы разгорелся пожар. Историю подхватили и раструбили по телеграфу на всю страну.

Разразился громадный скандал. Ричардсон тут же опроверг, что он делал какие-либо ставки, а Вулф заявил, что никогда подобного не говорил и даже не разговаривал ни с каким журналистом. Хотя статья и не указывала на договорной матч, после необъяснимой дисквалификации двух жокеев атмосфера была так наэлектризована, что матч теперь называли «подстроенным» и «фальшивкой». Отдыхавший в отеле «Дель-Мар» Говард прочитал историю в «Сан» и вышел из себя. Он уже давно терпел ложные обвинения с вежливой сдержанностью, но здесь увидел сомнение в собственной честности и попытку смешать его с мошенниками прошлого. Он был разгневан сверх всякой меры.

Позвав в лобби отеля репортеров, он впервые за свою публичную жизнь потерял всегда дружелюбное присутствие духа. Едва держа себя в руках от ярости, он решительно отрицал, будто он или Смит давали Вулфу такие распоряжения, а статью назвал «грязной и клеветнической». «Эта история не стоит внимания, – злился он, – однако ее злонамеренность нельзя проигнорировать». Говард объяснил, что сказал Вулфу вырваться вперед и уйти подальше от Лигароти, чтобы переместиться ближе к внешней бровке, – если соперник Сухарика, которого часто заносило в сторону, займет внутренний бортик, это предотвратит столкновение. И лишь из-за быстроты Лигароти Вулфу не удалось исполнить задуманное. Самым убедительным был последний довод: оба промежуточных и финальный результат установили рекорд, а значит смешна сама мысль, что жокей сдерживал Сухарика.

– Любой идиот, пишущий о скачках, должен знать, что если вся дистанция пройдена за 1:49, а первая миля – за 1:36,2, что зафиксировали как частные хронометристы, так и официальный представитель ипподрома, то такой забег просто не может быть договорным, – отрезал он, глядя в упор на репортеров. – Я глубоко опечален, что нашелся редактор, который без проверки принял статью, содержащую настольно очевидно ошибочную информацию… Если бы автор хоть что-нибудь понимал, он бы знал, что нельзя подстроить забег, пройденный настолько быстро.

Говард призвал анонимного автора представить доказательства своих обвинений и гневно бросил вызов всем присутствующим дать разумное объяснение, как такие обвинения могут быть правдой. Завершил он, обратившись к намекам на свою нечестность: «Если Сухарик или любая другая моя лошадь выигрывает не благодаря своим способностям, я сегодня же брошу скаковой спорт».

После этой пресс-конференции Говард опубликовал подписанное заявление, что Вулф не получал инструкций сдерживать Сухарика. Он также лично написал как минимум одному журналисту, утверждая, что сам матч свидетельствует об абсурдности обвинений «Сан», и приложил к письму финишное фото – очевидно, этот автор сомневался, действительно ли Сухарик пересек финишную черту первым. В своем письме Говард указал, что, по его мнению, стало причиной этой атаки на его репутацию: соперничество с Боевым Адмиралом. «Как я понимаю, – писал он, – на Востоке некоторые весьма забеспокоились из-за возможности, что Сухарик окажется лучшим скакуном на американской земле».

Его поддержали руководители «Дель-Мара», подтвердившие абсурдность заявления, будто Вулф специально удерживал Сухарика или Говард либо Смит приказал ему это сделать. Но им не удалось остановить поток обвинений. Начали агитировать против того, чтобы Говард получил призовые деньги или чтобы их записывали на счет Сухарика официально.

Члены Калифорнийской ассоциации спортивных журналистов, понимая, что к этой нелепой ситуации привело отсутствие информации, потребовали, чтобы стюарды объяснились. На следующее утро после речи Говарда «Дель-Мар» опубликовал официальное заявление, в котором подробно было описано, что в точности произошло во время матча: Ричардсон схватил сначала вальтрап, затем руку Вулфа, а Вулф схватился за уздечку Лигароти. Судьи подчеркнули свое общее мнение: без нарушения правил Сухарик все равно бы выиграл.

Хотя после судейского заявления обвинения быстро иссякли, Говард все же оказался в затруднительном положении – он лишился жокея. Не зная, что делать, он поставил на паузу все соревнования Сухарика.

Его проблему, сам того не зная, решил Лин. Он твердо верил, что Ричардсон не фолил против Вулфа настолько, чтобы дисквалифицировать его до конца года. Узнав, что кто-то снимал матч, о чем, очевидно, никто не подозревал, Лин выкупил пленку и, даже не посмотрев, пригласил стюардов и репортеров в кинотеатр в городке Солана-Бич для показа. Обрадовавшись возможности узнать наконец, что же на самом деле случилось, собралась целая толпа. Погас свет, и пошла запись.

Лин густо покраснел: на кадрах было видно, что Ричардсон нарушил все, что можно, разве что не пристрелил Вулфа в седле. Вулф определенно защищался. Журналисты принялись лоббировать отмену его дисквалификации. Члены комитета скачек, уставшие от всей этой кутерьмы, осознали, что запрет на ставки в матче давал им основание покончить с этим делом, ведь публика не пострадала. После совещания с представителями «Дель-Мара» они предпочли снять ограничения с обоих жокеев.

Как только было оглашено решение, Говард связался с Вулфом: «Собирай вещи. Мы едем на Восток за Боевым Адмиралом».

Смит вел Сухарика к железной дороге. Там на запасном пути стоял поезд, нагруженный всем необходимым для долгого путешествия на Восток. Над головами заревели самолеты морской авиации, пронесясь так низко, что почти колыхали волосы. Конь и глазом не моргнул. Он забрался в вагон и лег. Когда Смит устроился рядом и поезд тронулся, Сухарик уже крепко спал.