Сухарик и коновод навещают Полларда после тренировки

(архив Бетманна / «Корбис»)

Было раннее утро 23 июня 1938 года, время тренировки. На бостонском «Саффолк-Даунс» по дорожке сновали и носились лошади, медленные лениво обегали периметр, быстрые – мчались вдоль бортика. На площадке хронометристов мужчины кликали секундомерами и записывали цифры.

Вдруг возникла пауза, и все глаза устремились на дорожку: из-за поворота появился высокий мужчина на низком коне. Мужчиной был Рыжий Поллард, конем – Сухарик. Колесо Фортуны снова вынесло Рыжего наверх, и он не мог скрыть отличного настроения. Он был в прекрасной форме, все работало как надо, сломанные кости срослись, он отлично чувствовал время. Под ним в то утро был Сухарик, и по натяжению поводьев и ритму коня Поллард чувствовал, что Смит поработал на славу. Конь был, как тогда говорили, «надежен, как рузвельтовский доллар» и из кожи вон лез, лишь бы поскакать. В быстром темпе он отсчитал столбы: Поллард откинулся назад, стоя в стременах, а Сухарик дергал за поводья, пройдя шесть фурлонгов за 1 минуту и 12,2 секунды – отличное время. Конь блестяще завершил милю и проскакал еще одну восьмую, продолжая натирать Полларду ладони поводьями в своем рвении.

По лицу Смита промелькнула улыбка. До Массачусетского гандикапа оставалось шесть дней. Давайте Боевого Адмирала!

Вернувшись на конюшню, Поллард спешился и передал поводья конюху. Он сел перед денниками отдохнуть и поболтать с товарищами. Тут он заметил старого друга со своих дней в Тихуане – коневладельца Берта Блума, и они разговорились. У Блума были проблемы: жокей согласился скакать для него на необъезженном двухлетнем Современном Юноше, но не пришел. Все другие жокеи были заняты. Эта тренировка была очень важна: жеребец был заявлен на турнире, и ему следовало хорошенько поработать. Упомянутый турнир был ничего не значащим будничным соревнованием за смехотворный приз, однако Блум оказался на мели. Позже он рассказал, что Поллард «сидел без гроша достаточно часто, чтобы знать, каково это». И жокей также не забыл услугу, которую Блум оказал ему, когда он был новичком.

– Потренирую бедолагу.

Поллард вскочил на коня и ускакал. Если бы он дал Блуму секунду подумать, как рискованно было садиться на неопытного жеребца прямо перед крупным состязанием, Блум бы ему не позволил. Однако Поллард, как заметил Блум, был порывист в своей щедрости. Он мгновенно умчался верхом на Современном Юноше, и хозяину оставалось только смотреть.

Проносясь сломя голову мимо отметки в ³/₈ мили, Современный Юноша вдруг испугался, дернулся вправо и ринулся прямиком на бортик с внешней стороны дорожки. Поллард не мог его удержать. Жеребец влетел в бортик, как-то умудрился вновь встать на ноги и поскакал к конюшням. Поллард прижался к его спине, не в состоянии вернуть себе контроль. Обезумев от ужаса, конь мчался мимо денников. Он, должно быть, скакал со скоростью около тридцати миль в час, когда решил проскочить между двух конюшен, – слишком быстро, чтобы вписаться в поворот. Его занесло в сторону, и он врезался в угол здания, а затем повалился на землю.

У длинного ряда конюшен раздался леденящий душу вопль. Это кричал Поллард.

Правую ногу ниже колена практически оторвало.

По всей хозяйственной зоне мужчины побросали свои дела и побежали на звук. Они нашли Полларда, который судорожно извивался на земле. Мясо на ноге было содрано, обнажая кость, оскалившееся лицо исказила агония, а по телу волнами прокатывалась боль, выходя из него утробными криками.

Кто-то побежал за каретой скорой помощи, но та, что дежурила у ипподрома во время скачек, еще не приехала. Другой прохожий позвал Смита, который позвонил в скорую, а затем поспешил на конюшни. Боясь не дождаться помощи на ипподроме, конюхи подогнали единственный транспорт поблизости – одноместный грузовичок, на котором по ипподрому ездил стартер. Пассажирского сиденья не было, а кузов оказался завален оборудованием для боксов. Так что, пока Поллард, выкрикивая длинные цепочки ругательств, лежал на земле, паникующие конюхи выкидывали из кузова вещи. В денниках они собрали подкладки под седла, вальтрапы, тряпки и бросили на дно кузова в качестве импровизированного матраса. Затем они подняли кричащего у стены жокея и бережно положили на конюшенный инвентарь. Стартер запрыгнул на водительское сиденье, а работники вскарабкались в кузов, окружив Полларда, который бранился всеми ругательствами в своем необъятном лексиконе. Грузовичок, пыхтя, выехал на дорогу.

Позади на конюшне плакал Блум. Он безутешно рыдал целый час и от чувства вины ушел на неделю в запой. Он никогда себя не простил.

Хотя больница Уинтропа находилась лишь в пяти минутах от ипподрома, никто из конюхов не знал, где она. Водитель грузовичка вслепую ездил по улицам среди плотного движения, в попытках найти для Полларда помощь. Жокей продолжал кричать. Прошли мучительные сорок пять минут. Поллард метался все больше и больше. Вдруг, по ту сторону загруженных автомобильных полос кто-то разглядел дом врача. Грузовичок пополз к нему.

В этот момент позади них с воем подъехала и остановилась машина скорой помощи. Из нее выскочил Смит. Конфисковав скорую помощь у ипподрома, он почти час прочесывал улицы в поисках грузовика. Тренер нашел Полларда обезумевшим от боли, он разошелся «хуже дымящегося пистолета», как выразился один свидетель, и «совсем не сдерживал себя». Воющего пациента перенесли в карету медиков, рядом сел Смит, и водитель, включив сирену, вдавил педаль газа в пол, меняя полосы и лавируя среди машин. На дороге, упирающейся в реку, пробка усиливалась, заблокировав скорую помощь. Поллард сходил с ума, визжа и завывая.

– Том! – заорал он. – Останови машину! Я не могу больше. Останови, я сказал!

Он кричал так громко, что прохожие на другом берегу реки поворачивались, чтобы понять, в чем дело. Смит, потрясенный настойчивостью Полларда, сказал водителю остановиться.

Поллард сел и стал осматривать ряды домов. Его взгляд остановился на одном.

– СТОЙТЕ! – взвыл он. – Вот тут.

Он указал на магазин спиртного.

– Том, говорю тебе, я не доживу до больницы, если ты не купишь мне бутылку пива!

Тем утром Том Смит, строгий трезвенник всю свою жизнь, совсем не одобрявший привычку Полларда, должно быть, проигнорировал мольбы жокея об алкоголе. Но тут подоспел его агент Ямми. Прибежав в больницу, он пронес Полларду склянку собачьего вина. Он нашел пострадавшего жокея цитирующим медсестрам афоризмы Ральфа Уолдо Эмерсона («старины Уолдо»), чтобы отвлечься от боли.

Увидев ногу Полларда, Ямми ужаснулся – обе кости ниже колена были раздроблены. Агент понимал, что значит такая травма. Он сполз на пол у телефонов-автоматов и зарыдал. Все утро он названивал друзьям Полларда, со слезами сообщая новость. «Пума только что упал с лошади, которую тренировал, и раздробил ногу», – плакал он в трубку Дэвиду Александеру. Весь день несчастный Ямми провел рядом с Поллардом, встречая обеспокоенных друзей, приезжавших проведать его. Сильно за полночь он все еще не уходил.

Кто-то позвонил в Сан-Франциско и сообщил Говардам о происшествии. Говард принялся делать звонки, подключая все свои связи. Почти сразу за его счет в Бостон вылетела команда лучших ортопедов страны, которые осмотрели ногу и как-то умудрились спасти ее от ампутации, но это была печальная победа.

Поллард, скорее всего, больше никогда не сможет ходить, объявили они. Его карьера была окончена.

Смит телеграфировал Вулфу в Нью-Йорк с просьбой приехать немедленно. Тот поспешил на север.

Состояние Полларда стабилизировалось. Приехал Вулф, чтобы заменить его в седле Сухарика. На ипподроме о произошедшем напоминало лишь одно: на следующий день после несчастного случая в шесть утра на территории припарковалась полностью оборудованная карета скорой помощи. Управляющие «Саффолк-Даунс» договорились, что отныне она будет приезжать каждое утро. Больше ни одному упавшему всаднику, по крайней мере на этом ипподроме, не придется добираться до больницы в грузовичке стартера.

На конюшне Говарда жизнь продолжалась. Смит готовил Каяка – коня, которого Лин Говард купил в Аргентине и продал своему отцу, к скачкам с фиксированным призовым фондом на «Саффолк-Даунс». Как только жеребца привезли в Калифорнию, Смит отправил его на ферму, разбитую на территории бывших полей для поло, недалеко от особняка Говарда. Объезжать и тренировать коня на первых порах Смит поставил лучшего специалиста, которого знал, – своего сына Джимми. Он определенно унаследовал способности своего отца: когда Каяк подрос и возвратился к Смиту, то уже подавал надежды. Изначально Каяк был очень сложной лошадью, а теперь стал мягким, как котенок. На своих первых скачках 10 июня на нью-йоркском «Экведакт» с Поллардом в седле он шел первым до финишной прямой и проиграл с минимальным отрывом, придя вторым. Смит начинал думать, что Каяк станет отличным скакуном.

Сухарик хорошо слушался Вулфа и на тренировках перед Массачусетским гандикапом был прекрасен. От боли в запястьях не осталось и следа, и двигался он плавнее, чем когда-либо. Однажды утром Смит вывел его на тренировку на дистанции в три фурлонга: поставив Сухарика у отметки в ³/₈ мили, он разместил в пятидесяти ярдах впереди другого скакуна и пустил их скакать одновременно. Сухарик разделался с соперником на высочайшей скорости, проскакав один фурлонг за одиннадцать секунд, два (четверть мили) – за двадцать три секунды и три фурлонга – за тридцать шесть. «Вот что значит настоящая скачка, – сказал потом Смит, – или я ничего не знаю о лошадях».

Боевой Адмирал тем временем пребывал в своем обычном агрессивном настроении. Он бушевал на конюшне под охраной Пятнышка – сурового далматина, вырывавшего куски мяса у репортеров, которые подбирались слишком близко. А на тренировках Адмирал тревожился, капризничал и упирался, порой отказываясь скакать без партнера. Однажды он прижался к ограде и застыл, как это делал Сухарь, просто отказываясь двигаться с места. Конюхи суетились вокруг, стараясь уговорить его начать тренировку. В итоге Конуэю удалось сдвинуть его с мертвой точки, лишь пустив скакать по дорожке в обратном направлении.

26 июня Смит собирался устроить Сухарику последнюю тренировку перед турниром. На улице лил дождь. После обеда должны были приехать Чарльз и Марсела, и потому Смит задержал пробег. Ливень не прекращался весь день. Говарды прибыли в полпятого, когда дорожка превратилась в болото. Говард и Смит ступили на топкую грязь и задумались: в обычной ситуации они бы не стали выводить лошадь, но Сухарик не мог позволить себе пропустить тренировку перед встречей с Боевым Адмиралом. Смит вывел коня: тот пролетел по слякоти шесть фурлонгов с результатом в 1 минуту и 12,4 секунды. Говард сиял от радости.

28 июня, за день до скачки, обложной дождь все еще поливал дорожку. Заявки на участие следовало подать до половины одиннадцатого. В полдесятого поступила заявка от Боевого Адмирала. Конуэй чувствовал себя уверенно. «Он способен победить любого четвероногого, – заявил тренер репортерам, прибыв на «Саффолк-Даунс» с неспокойным метущимся Боевым Адмиралом. – И, если кто-то его одолеет, это будет чудо исторических масштабов». А Сухарик, по его словам, – «просто очередной соперник, которого предстоит победить».

И все равно Говард и Смит медлили. Дождь не стихал. Смит пошел к офису управляющих со своей заявкой, но просто стоял, наблюдая за ливнем. Наконец, всего за четырнадцать минут до окончания приема, он подал заявку. Решение не было окончательным: они еще могли снять его с турнира в любой момент, пока не останется сорок пять минут до выхода на старт. «Мы все еще думаем», – сказал Говард. Если дорожка так и останется мокрой, то конь будет скакать; но если дождь прекратится, и грунт подсохнет так, что у Сухарика будут увязать ноги, они его снимут. Смит вернулся на конюшню и подготовил Каяка к соревнованию с фиксированным выигрышем. Конь выступил отлично, проскакав сквозь грязь к победе. Он показал отличное время.

Тем вечером в палату к Полларду пришли Дэвид Александер и целая команда радиотехников. На Эн-би-си Александера попросили взять у Полларда интервью в прямом эфире из больницы, а Вулф должен был подключиться из студии в Бостоне. Интервью предстояло транслировать на всю страну. Поллард встретил Александера лежа на спине с ногой на вытяжке, но его печаль в значительной мере развеивала длинноногая сиделка по имени Агнес. Техники оборудовали вокруг его койки импровизированную радиостудию. Боясь, как бы из-за любви Полларда к дерзким импровизациям их не отключили от эфира, Александер заранее подготовился: он вручил жокею полный текст интервью, не оставив никакой пищи для его богатого воображения и сомнительного словарного запаса. В студии Вулфу дали тот же текст.

Поначалу интервью шло, как было задумано. Вулф зачитывал свой текст, Поллард зачитывал свои ответы. Когда они подошли к разделу, посвященному тактике скачек, Вулф послушно прочитал свою реплику, спрашивая Полларда, как ему следует действовать во время соревнования. В тот самый момент Поллард уронил сценарий, и страницы разлетелись по всему полу. Александер поспешил их собрать. Когда он наконец взглянул вверх, держа в руках спутанную стопку, жокей раскрыл рот. В глазах Полларда Александер разглядел «зловещий блеск».

– Ну знаешь, Джорджи, – услышали напрягшие слух жители всей страны, – сядешь на коня, лицо вперед, ноги по бокам, тебя заведут в бокс, а потом ты обосрешься, как обычно!

Какое-то мгновение до радиослушателей доносился лишь легкий шелест – это радиотехники бросились к приборным панелям. Вулф разразился хохотом. Александер дотянул до конца интервью, но дискуссия, так тщательно им запланированная, рассыпалась совершенно. Вулф не мог перестать смеяться и едва был в состоянии выдавить из себя ответы.

На Эн-би-си не разделяли его веселья – шутка вызвала скандал на всю страну. В ужасе от выходки Полларда, на радиостанции подготовили отредактированную расшифровку интервью.

Всю ночь бороны взрыхляли дорожку. Говард допоздна держал репортеров в напряжении, он старался не давать никаких обещаний:

– Мой конь свеж как огурчик, и мне, как любому другому, не терпится увидеть, как он будет состязаться с Боевым Адмиралом. Однако вязкий грунт ему точно не подойдет, и, если нам придется пропустить скакуна мистера Ридла сегодня, мы встретимся с ним в другой раз.

Наутро дождь прекратился. Сухарика вывели на дорожку ради финальной интенсивной тренировки. Он скакал великолепно. Смит отвел его назад в денник, осмотрел ноги и, убедившись, что с ними все как надо, забинтовал их на все утро. После полудня семьдесят тысяч болельщиков высыпали из номеров гостиниц и вагонов чартерных поездов и хлынули на ипподром, делая этот турнир вторым по числу зрителей за всю историю скачек в Северной Америке. Среди присутствующих был и Сэмюэл Ридл, привести которого в тот день стоило больших усилий – ему нездоровилось, и пришлось прийти в сопровождении врача, который сел рядом с ним.

Говард и Смит вышли на дорожку, чтобы принять окончательное решение. Они прошли от финишной линии до дальнего поворота: ноги утопали по лодыжки, но грязь не была вязкой. Они проверили, не «чавкает» ли грунт, что говорило бы о клейкости почвы: звука не было. За час до выхода на старт, то есть за пятнадцать минут до момента, после которого уже нельзя было сняться с соревнования, они решили участвовать. Номер Сухарика высветился на табло – поединок состоится. Смит еще никогда не был так уверен в коне. Обычно он воздерживался от ставок, но сейчас выгреб из карманов все и поставил на Сухарика.

За сорок минут до выхода на старт Смит зашел к Сухарику в денник. Бинты сняли, и тренер провел ладонями по суставам и сухожилиям, ощущая прохладную твердость – признак здоровья. Пройдя одну из ног наполовину, Смит ощупывал пальцами кости и мягкие ткани внизу, как вдруг остановился – Сухарик вздрогнул. Смит пристально вгляделся: кожа была цела, а шерсть лежала ровно. Он прикоснулся снова и почувствовал едва заметный поток жара, тянущийся от бабки к запястью. Нога была травмирована: Смит понял, что конь, наверное, ударил сам себя, скача утром, но, поскольку кожа осталась невредимой, а жар появился не сразу, он этого не заметил. Сухарику нельзя было скакать.

Но тренер опоздал. Срок для снятия с турнира подошел к концу пять минут назад. Другие лошади, в том числе Боевой Адмирал, потихоньку сходились в паддок. Смиту придется обратиться к стюардам за специальным разрешением, чтобы отозвать коня. Схватив бланк заявки для снятия с турнира, он бросил Сухарика в деннике и побежал к судейской ложе.

На пути ему пришлось пробираться через зрителей, а люди толпились и теснились друг к другу. Прошли минуты, прежде чем Смит вырвался из толпы. Наконец он добежал до лестницы, ведущей в ложу стюардов, расположенную над крышей трибуны. Преодолев ступени, он ворвался внутрь. У Сухарика травма, объявил тренер, он не может скакать. Стюарды уставились на него с недоверием.

Никто не шевельнулся. Смит осознал, что ему не верят.

Розыгрыши прессы и частые снятия с турниров в недавнее время вышли ему боком. До стюардов наверняка дошли слухи, что Сухарик якобы был здоров на «Белмонте», и они были решительно настроены не дать себя одурачить. Все как один считали, что Смит просто хотел уклониться от встречи с Боевым Адмиралом и выдумал травму в качестве отговорки.

Старший судья Том Торп потребовал, чтобы Сухарик скакал. Смит отказался. В ход пошли взаимные обвинения. Снаружи собралась толпа репортеров, заглядывавших в окна. Было видно, как Смит и стюарды гневно жестикулируют, но нельзя было разобрать слов. Наконец Смит прошел по комнате, держа в вытянутой руке заявку на снятие с турнира, по очереди протягивая ее каждому стюарду. Все они раздраженно глядели на него, отказываясь брать. В ярости Смит порвал бланк на кусочки и вышел прочь. Никто не заставит его вывести на старт травмированного коня, отрезал он.

Стюарды сели думать, что же им делать. Снаружи зрители чувствовали, что что-то происходит: в паддоке были все кони, кроме Сухарика. Несколько человек принялись свистеть.

Позвали Говарда – стюарды хотели, чтобы он пошел Смиту наперекор. Говард понимал, что очередная отмена вызовет лавину критики, однако не мог усомниться в Смите. Он предложил компромисс – пусть решают ветеринары ипподрома. Стюарды согласились: если двое ветеринаров «Саффолк-Даунс» подтвердят наличие травмы, Смиту позволят снять коня с турнира. В противном случае Сухарик должен соревноваться. Тут же побежали за ветеринарами. До старта оставались считаные минуты. В результате лихорадочных поисков ветеринаров нашли и привели в денник. Те осмотрели коня и вынесли свой вердикт.

Смит оказался прав: у Сухарика оказалось повреждено сухожилие с задней стороны левой передней ноги. Конь, вероятно, больше никогда не сможет скакать, заключили ветеринары. Стюарды были вне себя от ярости, но пошли на попятную. В жокейской Вулф снял с себя шелковую жокейскую форму.

Номер Сухарика на табло погас. Толпа засвистела. По национальному радио объявили, что карьера Сухарика завершена. На ипподроме комментатор обратился к людскому морю, объясняя ситуацию. С первыми же его словами свист усилился: толпа была настроена заглушить голос бедного комментатора, который все больше приходил в отчаяние. К концу речи он уже кричал в микрофон, в завершение гневно заорав: «И это истинная правда!»

Говард слушал этот гвалт в ужасе. Он бросился в пресс-ложу в надежде как-то спасти лицо, но был встречен враждебно. В тот же момент внутрь вошел старший стюард Торп, кипящий от возмущения: «Никто не просил Говарда заявлять коня на турнир, ведь мы подозревали, что что-то подобное произойдет, – выпалил он. – По-моему, это неспортивное поведение».

Толпа выкрикивала ругательства, стюарды злились, репортеры не проявляли сочувствия. На этот раз, как Говард ни старался, его обаяние не могло помочь. Он вернулся к себе в ложу и сел под гиканье толпы. Постепенно шум стих. Говард чувствовал себя крайне неловко, однако не жалел о содеянном. «Если бы в тот день я выпустил его скакать, то уничтожил бы насовсем, – вспоминал он потом. – Нужно было быть дураком, чтобы так поступить, и не важно, что обо мне говорили люди. Старину в жизни и так достаточно наказывали, чтобы я еще усугублял ситуацию».

На ипподроме соревнование вот-вот должно было начаться. Боевой Адмирал несколько раз вырывался из бокса, прежде чем успокоился, чтобы стартовать вместе со всеми. Черно-желтая форма его жокея сначала покачивалась вместе с основной группой, а затем отстала. Где-то на дистанции он наступил в ямку, почти упал мордой в землю и срезал копыто. Он дотянул до финиша далеко позади победителя Теперь Я и претендовал на третье место по результатам фотофиниша. Он вернулся, истекая кровью, только чтобы судьи определили, что он проиграл третье место. Впервые Боевой Адмирал вообще ничего не выиграл в турнире. Ридл встал с места и ушел. Говард почувствовал острую жалость к нему и его коню: «Казалось, все идет наперекосяк: Рыжий в больнице, Сухарь с травмой. Но все же Сэму Ридлу прямо сейчас наверняка хуже, чем нам».

Зрители погрустнели. Комментатор, собравшись с духом, попытался хоть немного спасти испорченный вечер и весело объявил, что победивший жокей, прославившийся верхом на Сцене Ник Уолл, – «паренек из Восточного Бостона»! Реакции не последовало.

«Если кто-нибудь предложит еще один матч между двумя звездными жеребцами, – писал журналист после турнира, – отныне его на следующее же утро следует судить за измену, мятеж, бродяжничество и признать невменяемым».

После Массачусетского гандикапа прошел ежегодный ужин Ассоциации спортивных журналистов Новой Англии, в программке которого отразилось всеобщее отношение к команде Сухарика: на обложку поместили красивый снимок Боевого Адмирала, а фото Сухарика напечатали сзади.

На следующее утро Смит обернул ногу Сухарика в компресс, собрал его и остальных лошадей Говарда и убрался из Бостона восвояси.